Емельян Пугачев. Книга 2 - Шишков Вячеслав Яковлевич - Страница 120

А на валу уже прогремела команда:

— В штыки!

Вновь набежавшие из резервов солдаты, хватив по стакану водки, с хриплым ревом «ура» ринулись в гущу конников.

Пугачёв, Падуров, Фатьма, Зарубин-Чика, Пустобаев и многие другие рубились, как богатыри. Ермилка остервенело орудовал пикой.

Пугачёв во весь голос кричал солдатне:

— Изменники! Согрубители! Так-то вы встречаете государя? Ну, я ж припомню вам окаянство ваше!..

— Сам! Сам!.. Емелька это!.. Имай, хватай! — орали солдаты и без голов, без рук, рассеченные от плеча до бедра, хлопались о землю замертво.

Вот стегнула крепостная картечь в гущу схватки в своих и чужих, а солдат из-за вала набегает все больше и больше. Вот защитники крепости выволокли на лафетах две пушки, забили картечью…

— Назад!.. — громогласно скомандовал Пугачёв.

Ермилка резко затрубил отбой. Казаки отхлынули прочь и мигом рассыпались по степи, по сыртам. Защитники стали подбирать во рву убитых и раненых.

Крепость еще долго гудела от пушечных выстрелов. На башне отбили семь часов вечера. В Егорьевской церкви показался огонь. Там Пугачёвцы разложили большие костры. Возле костров неумелые дрожащие руки перевязывали раненых. Чугунные плиты церковного пола оросились кровью.

Протяжные стоны, крики и тут же ядреные шутки с перцем крепких словечек.

В полночь обер-комендант Валленштерн и начальник полиции Лихачев чинили доклады Рейнсдорпу. Комендант сетовал на большой расход ядер и пороху. По подсчету было с крепости выпалено 1643 ядра, 71 заряд картечью, бомб брошено пудовых — 40, тридцатифунтовых — 34; одну пушку разорвало, у другой вырвало запал. Убитых семнадцать, раненых семьдесят человек.

Начальник полиции доложил, что убито по городу восемь мирян, в их числе именитый купец Кочнев.

— Как, Кочнев умираль? — удивился губернатор.

— Ему перешибло руку, ваше высокопревосходительство, сильно раздробило кость. Сначала костоправ пользовал его, потом доктор. Доктор руку отнял по самое плечо, через что оный купец час тому назад помер.

— Ах, какой несчасть, какой несчасть, — скорбно качал головой губернатор. Он Кочнева уважал за его огромное состояние, нажитое… о, нет! совсем не мошенничеством, совсем не хапужничеством каким-нибудь. — Жаль, жаль, — бормотал губернатор. И, обратясь к Валленштерну:

— Да, ваше превосходительство, господин обер-комендант… Силы неприятеля велики, силы ошень грома-а-дны… И без скорая помощь извне нам не сдобровать.

— Не так страшен черт, ваше высокопревосходительство, — ответил пучеглазый Валленштерн, губы его насмешливо дернулись. — Людства у него хоть отбавляй, а регулярной силы весьма мало. Хотя, по правде-то молвить, в тактике этот Пугач кой-что смыслит. Я чаю, сей вор в военном искусстве не хуже иных наших… полководцев.

Губернатор поморщился, приняв очередную обиду коменданта на свой счет, рыжие букли на его выпуклом лбу задрожали. Плотный, грубоватый Валленштерн, прогремев шпорами вперед и назад, сказал как бы мельком:

— Между прочим, мне было доложено, якобы на приступе против Егорьевской церкви вел казаков сам Пугачёв.

— Шо? Сам Пугашев?.. Очшень хорошо, чтоб не сказать более… Пффе…

— И, в пику обидчику, делая руками хватательные жесты, он бросил:

— Так что ж вы его ату-ату? Опять вы прозеваль, проворонищь! И говорите о сем спокойно…

— Я в этот момент, как вам известно, был вне крепости, а против Пугачёва на валу стояли вы, генерал… Почему же не изволили учинить это самое ату-ату? — И Валленштерн, глядя в упор на побледневшего губернатора, точно так же сделал руками хватательный жест.

Губернатор заерзал в кресле, а припудренное, в желтых веснушках, лицо его вспыхнуло и перекосилось.

— Вот вы всегда… всегда вы, господин обер-комендант, этак. Ваш тон, ваш тон… — мямлил губернатор, подыскивая наиболее сильное, но в пределах светских приличий, оскорбление.

Начальник полиции полковник Лихачев счел нужным как-либо пригасить начинавшуюся генеральскую перебранку. Он решился прервать губернатора.

— Простите великодушно, ваше высокопревосходительство, — щелкнул он шпорами и вкратце, но довольно ярким языком, рассказал, как недавний герой, купчик Полуехтов, проявил при несчастном случае с Кочневым непонятную трусость. — Он испугался гораздо больше, чем престарелый отец протопоп. Когда все, даже слабые дамы, бросились к пострадавшему Кочневу, купчик бежал по улице и таким благим матом вопил «караул», что от него шарахались верблюды…

Губернатор, слушая, округлил глаза, округлил рот, ударил себя по бокам и сипло захохотал:

— О! О! Вот вам рюсска герой…

В лагере Пугачёва тоже шли разговоры.

— Сказывают, в ума исступление пришел ты, батюшка, — пеняли Емельяну Иванычу его атаманы. — Так-то не гоже. Поберегать себя надо, Петр Федорыч, ваше царское величество.

— Страшно дело до началу, — отшучивался Пугачёв, чокаясь с атаманами.

— А ну, други, промочим трохи-трохи горло с немалого устаточку…

Ужин Ненила приготовила добрый, поедали его с волчьим аппетитом.

— Так-то оно так, — пошевеливая бородами, говорили атаманы. — Храбрости в тебе не занимать стать, знаем, а все ж таки… Ежели тебя, ваше величество, порешат, с кем мы тогда останемся?

— Я завороженный, — подмигнул атаманам Пугачёв. — Меня ни штык, ни пуля не возьмет. Мой дедушка, Петр Алексеич, превечный покой его головушке, не в таких еще баталиях бился, а здрав бывал… — Пугачёв перекрестился и, вздохнув, выпил вторую чару. — Ежели я, детушки, на рыск пошел, так за то таперь ведаю — мои казаки храбрости отменной. Прямо — урванцы!

— А все ж таки, ваше величество, завороженный ли ты, нет ли, а так делать не моги, чтоб лоб под пули подставлять, — не унимаясь, поднял свой голос Овчинников и так взглянул на Пугачёва, что тот стемнел в лице, нахмурился.

— Вот что, атаман, — медленно проговорил он, не глядя на Овчинникова.

— Ты дядьку-то из себя не корчи. Ишь, аншеф какой выискался…

— Да что ты, ваше величество, вспрял-то на меня? — смешавшись, откликнулся Овчинников. — Я ведь тебя же оберегаючи слово молвил.