Емельян Пугачев. Книга 1 - Шишков Вячеслав Яковлевич - Страница 81

В комнате мрачно, зажгли свечи, уселись играть в карты.

Захмелевший Петр играл задирчиво, спорил, вырывал у Федора Барятинского карты, плел чепуху, кричал:

— Я знаю, знаю!.. Государыня вернет мне Романовну и отпустит меня к пруссакам. Я писал ее величеству… Что?

Двадцатилетний князь Федор Барятинский, с тайным умыслом вызвать Петра на скандал, грубо бросил ему:

— Государыня и не помыслит отпустить тебя в Пруссию. Ты — никто!

Петр перекосил рот, вспылил:

— Как смеешь, мизерабль, говорить мне «ты»?!

— А как ты смеешь говорить мне «ты»?! Я князь, а ты кто?

— Я царских кровей, дурак! — завизжал Петр.

— Тевтонская в тебе кровь, не русская…

— Молчать!..

И оба, сипло задышав, вскочили. Петр сгреб бутылку, Федор Барятинский схватился за шпагу.

— Федька, сядь! — Орлов сильной рукой развел их. — Петр Федорыч, садись. И… не лайся. Тут тебе не Ораниенбаум, не Голштиния… А мы не оловянные солдатики. Ходи, твой ход. Карта к тебе привалила знатнецкая. А Федька Барятинский дело говорит: ежели тебя в Пруссию пустить, ты на нас Фридриха приведешь…

— Он и сам придет!.. — вздрагивая и мотая головой, задышливо ответил Петр. — Фридрих извещен о моем несчастье… Сам придет!..

— Пусть приходит, — хрипло возразил Орлов и залпом выпил чарку рому.

— Пусть приходит твой Фридрих. У нас в Щлиссельбургской крепости казематов хватит…

— С войском придет! — запальчиво вскричал Петр и швырнул карты Орлову в лицо, руки его тряслись. — С войском!.. Дураки!.. Собаки!

— Ах, вот ты как?! — вскочил Орлов, глаза его налились кровью. — Значит, ты есть изменник государыни?!

Петр взглянул в ожесточившиеся лица бражников и сразу понял, что он среди врагов, что круг судьбы его замкнулся. Но, вместо страха, в нем внезапно взорвались хмельное буйство, отчаяние. И в исступлении он закричал:

— Не я изменник, а вы все изменники, клятвопреступники! Молчать!

Молчать! Кому вы, разбойники, присягали?!

— А вот кому! — и охмелевший Федор Барятинский с размаху ударил Петра кулаком по голове.

Петр ахнул и упал. Пьяный Орлов, перекосив рот, горой рухнул на него, придавил ему коленом грудь и с остервенением впился страшной рукой в его шею. Поднялся кавардак. Все кинулись к Орлову, тащили его прочь, озверелый мопс яростно рвал его штаны. Петр хрипел, бился затылком об пол, в страшной предсмертной гримасе показал Орлову окровавленный язык, затрясся и вдруг утих.

Еле переводя дух, весь облившийся потом, с потемневшим рубцом на щеке, Орлов поднялся, отрезвевшими глазами посмотрел на жалко скорчившегося Петра и, опрокидывая мебель, стал медленно пятиться. Он тяжко пыхтел, разинув рот, вытаращенные глаза его мутнели, дрожащими руками он судорожно хватался за бока, за щеки, сжимал крепко виски, как бы стараясь очнуться. Потом из его пасти полез грохочущий сумасшедший хохот.

Все замерли, страшась приблизиться к обезумевшему великану, все были как в бреду.

— А-а-а, — в отчаянии выл Орлов; бешеная сила вступила в него: он схватил кресло — и об пол, опрокинул стол, сгреб дубовую скамью и брякнул о камин, скамья вдребезги, из камина полетели кирпичи.

Гости, сшибая часовых, — опрометью вон. Остались Шванвич и Федор Барятинский.

— Алеша, Алеша, — дружески взывали они к Орлову.

Тот сказал полоумно: «Ась?» — забился в угол, уткнулся лбом в стену и принялся тонкоголосо выскуливать:

— Что мы натворили… Господи, господи!.. Прости окаянство мое!

Но вот в его раздавленном сознании мелькнула не плаха с топором, а острое ощущение надежды: он не убийца, он герой… И уже великие милости сияют, блещут пред его глазами.

Он весь собрался в стальной комок, облегченно передохнул и сразу протрезвел рассудком.

В шесть часов вечера из Ропши во весь опор прискакал в Петербург гонец. Екатерина обедала в тесном кругу придворных, весело болтала, была, как всегда, остроумна. Ей подали запечатанный пакет с надписью: «Весьма секретно, в собственные руки ее величества, от кн. Барятинского». Она бегло прочла записку, задышала взволнованно, поднялась: «Пардон, я на минутку» — и, продолжая улыбаться, удалилась к себе.

Вскоре к ней был позван Панин. Он нашел Екатерину плачущей.

— Бывший император мертв, — сказала она, сдерживая слезы.

— Великая государыня! — удрученным голосом воскликнул Панин и, схлестнув в замок пальцы, поднял к потолку взор. — На свете все превратно… Маловременная жизнь наша непостоянна, надежды обманчивы.

Мужайтесь, государыня…

— Я потрясена этою смертью как женщина и поставлена в ужаснейшее положение как императрица. О, какая поистине трагедия! Прочтите, Никита Иваныч, записку…

Панин с брезгливой миной взял лист серой неопрятной бумаги с оборванным уголком, надел очки. Пьяной рукой Алексея Орлова было написано:

— Да, — сказал Панин взволнованно. — Написано с сугубой искренностью, но казус зело подлый, и забота правительства вашего гораздо осложняется.

Екатерина, понюхивая из флакончика нашатырный спирт, сказала:

— Бывают на свете положения очень странные… Только друг мой, Никита Иваныч, все сие наистрожайший секрет.

— Да… Но Европа имеет отменный нюх… И тень сего казуса, ежели не принять к тому меры, может пасть на вас, государыня, — с угрозой в голосе сказал Панин, мысленно стараясь, так сказать, схватить Екатерину за горло.