Емельян Пугачев. Книга 1 - Шишков Вячеслав Яковлевич - Страница 147

— Катерина, — тихо позвал он и поднялся. — Посади меня в лодочку. Не заспалось тебе, что ли? Соловьев, что ли, плывешь слушать?

— Плыву соловьев слушать. Да плакать. Садись, цыганок.

И вот они в два весла подплывают молча к соловьиному острову.

Малиной, земляникой пахнет, сладостный дух стоит, дикие утки в зарослях крякают. Пугачев взволновался: видит лицо побледневшее, видит губы улыбчивые, но голубые глаза ее печальны, слезы в глазах.

— Пошто же тебе плакать? Ты такая пригоженькая… — дрогнув сердцем, сказал Пугачев.

— О муже плачу, о хозяине. Умер хозяин. Убили его… На заводе солдаты застрелили, как бунт был. Одна я… — весло упало из рук ее, и слезы стали падать в колени. Она в стареньком опрятном сарафане, с медными, как бубенчики, пуговками.

Лодка стояла в кустах. Пугачев молчал. Она вытерла слезы рукавом полотняной рубахи, сказала:

— Жалко шибко его… Во снях вижу. Все приходит ко мне, говорит-говорит, наговориться не может. Иным часом страшно… Боюсь. И жизнь не мила… Камень бы, да в воду.

— Мертвого с погоста не вернуть, — сказал Пугачев, отламывая кудрявую ветвь талинки. — Потужишь да забудешь. Замуж выйдешь.

— А кто меня возьмет? — она опустила голову, и губы ее задергались. — Парней у нас нет ладных, кто поздоровше, на завод гонят. Мозгляки одни на селе. Да так думаю: хозяина-то мне и не забыть вовеки.

— За-а-будешь, — протянул Пугачев и погладил руку Катерины. — Я тебя, Катеринушка, и взял бы в женки, да…

— Ну так что? Бери…

— Горе мое — женатик я. Врать не стану. И детки есть… Двоечка.

— Счастливая твоя жена, — вздохнула Катерина.

— Она-то счастливая, да я-то несчастный. До баб гораздо охоч. Сердце у меня что ни на есть блудливое.

Катерина долго молчала. Она боялась поднять свой взор на чернявого.

Он тоже молчал, он слушал соловьиные трели, и сердце его, как на качелях, стало качаться от Камы к родному Дону, где также в эту пору от земли до неба соловьиная ночь стоит.

Катерина прошептала:

— Ребеночек был у меня, сыночек. Петюнькой звать. Жил годик, а тут бог прибрал. Горевала я, жалко было в могилу-то свою кровушку тащить, — она поникла головой, скрестила руки, и снова из глаз ее закапали слезы. — И пошто бог покарал меня, пошто мужа с сынком прибрал к себе?

— Еще родишь, — сказал Пугачев, — этому горю трохи-трохи помочь можно, а слезы лить нечего… Кто собирается избу рубить, не плачет, а бревна возит. Горе твое, говорю, поправимое.

Катерина вздохнула, подняла на Пугачева глаза, хотела улыбнуться, но губы ее вновь задрожали, задергались.

Пугачев схватил Катерину и с такой силой трижды поцеловал ее в мокрые глаза, в щеки, в закричавший рот, что лодка заколыхалась, и серый соловей, похожий на большого воробья, выпорхнув из ближнего куста, перелетел подальше.

Она оттолкнула Пугачева, с милым укором сказала:

— Какие казаки охальные, в чужих садах норовят малину рвать.

Пугачев вытер губы, подморгнул ей и захохотал негромко.

Она взяла корзину, подтянула за таловый куст лодку к берегу и вылезла на островок.

— Прощай, — с тоской сказала она. — В лес по ягоды пойду.

— Не прощай, а здравствуй, — и Пугачев тоже покарабкался на берег.

Ночью, пока Пугачев брал ягоды, в село Котловку приехал воеводский стражник, высмотрень. Он постучался в избу Карпа Степановича, кума своего, и стал его спрашичать, не пробегал ли, мол, в тутошних местах чернобородый, военного обличья, конный человек, воевода, мол, приказал об этом человеке допытаться, и ежели где повстречается тот чернобородый, то и схватить его.

Карп Степанович Карась — мужик умный, он сразу догадался, что его постояльца ищут, и сказал:

— Нет, такого человека у нас не чутко. А по какому случаю воевода разыскивает его?

— Да онный человек воеводу нашего по сусалам смазал. У воеводы зуб гнил, щеку эвот как разнесло. Ну-к, чернобородый-то как порснул воеводу по скуле, у него и зуб вылетел, и рожа в прежнее положение пришла, зараз оздоровел.

Рыбий человек засмеялся, ухмыльнулся в кудлатую бороду и высмотрень.

— А для ради чего шум-то промеж них вышел? — спросил Карп Степанович и выставил угощение.

Стражник подробно рассказал, как было дело, и добавил:

— Опосля гвалту воевода плетью отстегал воеводиху свою: «Ты, говорит, жирная квашня, при всем народе осрамила мое званье. Кто ж меня, воеводу, смеет бить? Чернобородый не бил меня, а зуб пользовал по моему приказу…»

Вся Елабуга со смеху покатывается, а воевода хоть бы что, вчерась вечером на краденом коне верхом по городу скакал.

Кумовья расстались перед утром. Стражник поехал в Елабугу пьяный, с песнями.

Пугачев, узнав о наезде соглядатая, низко поклонился рыбьему человеку:

— Спасибочко… Вовек не забуду тебе этого.

Опаски ради он спустил свое суденышко версты на две ниже села Котловки. Там прожили они с Семибратовым еще трое суток.

Исподнее у казаков поистлело, у товарищей, по заказу Пугачева, было к отплытию новое, добротного холста белье. Да еще Пугачев сделал себе два полотняных носовых платочка. Ванька Семибратов от платков отказался, — на что они ему сдались? Пугачев выругал его: мало ли на обратной дороге какой знатнецкий случай может быть, вот тогда носовые-то платки, авось, и сгодятся…

Пугачев не раз приходил в Котловку, чтоб повидаться с Катериной да холстов с дегтем докупить. Холстов он купил много, у одной Катерины пятьдесят три аршина, по две копейки за аршин, на рубль шесть копеек, да сверх сего выдал Катерине целый золотой империал за ягоды. Катерина заливалась слезами.

— Поплывем на Дон, вольной казачкой будешь, кундюбочка моя, Ванька в жены тебя возьмет.

— Как я брошу родную сторону? — плакала Катерина. — Здеся-ка на погосте сыночек лежит, а в Урал-горах муж убитый…

Рыбий человек, Карп Степанович Карась, прощаясь с Пугачевым, пристально поглядел в чернобородое, с веселым задором, лицо своего гостя, сказал:

— Ну, Омельян Иваныч, доведется ли нам с тобой ощо когда свидеться?

— Мабудь, и встренемся когда, — сказал Пугачев, по-простецки обнимая рыбьего человека. — Только навряд ли. Горазд далече до тебя.