Хирург на районе (Записки районного хирурга) - Правдин Дмитрий - Страница 49

Люди иногда такое странное творят! Как-то раз я шел по улице и увидел, что пьяный мужичонка бьет женщину. Я его от нее оттащил, пару раз дал ему по шее, после чего они оба на меня набросились.

Как оказалось, муж «учил жену уму-разуму». Прибывшей милиции эта парочка попыталась доказать, что я на них набросился и пытался убить. Благо, милиционеры попались знакомые — посадили меня в машину и отвезли домой. А те алкаши и в самом деле собирались написать на меня заявление о побоях, но не успели: через пару дней муж «доучил» жену до могилы и отправился в тюрьму.

Санитарки сменялись со страшной скоростью, а хирурги оставались одни и те же — Ермаков, Бурлаков и я. Саныч и вправду перестал пить.

Летом 1999 года нам прислали одного деятеля после интернатуры, Олега. Он, как и я, добровольно вызвался ехать в район, имея квартиру в городе. Опыта решил набраться. Просил, если что, вызывать его на все интересные случаи.

Ночь. Привозят пациента с ножевым ранением в сердце. «Что может быть интереснее ранения сердца!» — подумал я и вызвал Олега. Тот приехал почему-то недовольный.

Я выполнил стандартную торакотомию слева в пятом межреберье, обнажил сердце — дырка есть, кровотечение продолжается. Попросил ассистента заткнуть рану. Олег трясущимся пальцем остановил кровотечение. Я наложил три стежка на раневой дефект в сердечной мышце, два с краев успел стянуть и завязать. Начал сводить концы третьего, центрального — и внезапно в операционной отключили свет. Аварийный аккумулятор света не дал — разрядился. Медсестра вызвала машину «скорой», и та светила фарами прямо через стекло. Всяко лучше, чем ничего. Я завязал последний узел практически на ощупь, лишь чувствовал, как под пальцами скачет живое сердце, после чего остановил операцию:

— Все, коллеги! Пока стоим!

— Дмитрий Андреевич, а почему не продолжаем? — протянул Олег.

— Опасно, можно повредить другие органы.

— Так видно же все!

— Рану толком не видно, — еле сдерживаясь, объяснил я. — Операционное поле глубоко, света хватает, чтобы видеть твое капризное лицо, а как ушить перикард — не видно.

— Нормальное у меня лицо! — надулся Олег. — Просто мы живем в конце двадцатого века, одной ногой уже в двадцать первом, а оперируем при свете фар! Куда это годиться?

— Ну, ты, я смотрю, не особо-то и оперируешь, стоишь тут и гундишь под руку. Вон анестезиологи — те работают: наркозный аппарат отключился, а Иван Григорьевич мужественно борется за жизнь больного, дышит за него мешком Амбу. Да, Иван Григорьевич, борешься?

— Борюсь! — отозвался Иван, надувая и сдувая мешок.

— Дмитрий Андреевич, и сколько мы так будем стоять?

— Сколько надо, столько и будем. Вот кровь видно, бери черпачок и собирай в банку, выполним пока реинфузию.

— А рану не будем ушивать?

— Я же тебе русским языком сказал: не будем, пока свет не дадут.

— Не понимаю, все же видно!

— На колу мочало — начинай сначала… Пару месяцев назад гинекологи оперировали внематочную беременность, тоже свет отключили. Им оставалось ушить рану — ну они и прошили мочеточник.

— И что было?

— Ничего хорошего. Пока спохватились, почка погибла, пришлось ее удалить.

— Почку?

— Нет, блин, квочку! Поспешили, а теперь человек без одной почки, а на них в суд подали.

— Но здесь же не живот — что тут можно подшить?

— Слушай, Олег, ты долго будешь скулить? Для чего ты в хирурги пошел, да еще в район напросился?

— Я не думал, что тут оперируют по ночам, да еще и без света! В интернатуре как было: отдежуришь — и домой. А если свет отключали, у нас своя автономная подстанция автоматически переключалась.

— В общем, к трудностям ты готов не был?

— А почему я к ним должен готовиться? Мы не в девятнадцатом веке живем! Может, нам еще при керосиновой лампе оперировать?

— Надо — так будем, — отозвался анестезиолог, ритмично работая дыхательным мешком.

— Фу, дикость!

— Слушай, Олег, ты уже всех притомил, честное слово, иди домой! Без тебя справимся!

— Да, ладно, я же вот кровь собираю.

— Собирай, только не гунди!

Света не было два часа. Сгорел какой-то особенно важный трансформатор; пока его меняли, мы собрали излившуюся кровь и влили ее назад пациенту. Было видно, что кровотечения нет. Все это время анестезиолог и анестезистка, меняя друг друга, «дышали» за пациента. Я видел, как им тяжело, но не услышал от них ни одной жалобы. Они молча делали свою работу. Олег же буквально извелся. Он не уходил домой, а ныл и трепал всем нервы так, что в какой-то момент мне захотелось его прибить. Лишь когда Иван надвинулся на него и сказал сурово:

— Если ты сейчас не замолчишь, придется тебя заткнуть! — только тогда нытик закрыл рот и не произнес больше ни слова.

Операция завершилась ближе к утру, последний шов я накладывал с восходом солнца. Жизнь раненому мы спасли, через какое-то время он выздоровел и выписался.

— Да, как вы тут работаете в таких условиях? — посетовал Олег, когда мы вышли из операционной.

— Работаем. А ты, парень, умеешь ныть!

— Да я не ною! Просто должны быть нормальные условия труда!

— Олег, похоже, ты не ту специальность выбрал, тебе так не кажется?

— Нет, не кажется.

Весь день молодой доктор сонно моргал и клевал носом. Ермаков направил его на прием помогать Санычу, где Олег уснул прямо за столом. Но к вечеру он пришел в норму и снова попросил вызвать его, если будет что-нибудь интересное, и пообещал больше не жаловаться.

Эта ночь прошла относительно спокойно: я осмотрел острый живот и зашил небольшую рану, но следующей привезли кишечную непроходимость трехдневной давности. Больной оказался терпеливым и не вызывал «скорую», пока его не начало тошнить калом.

Причиной кишечной непроходимости оказалась раковая опухоль, обтурирующая (перекрывающая) сигмовидную кишку. Приводящий отдел был перераздут фекальными массами. В таких случаях приводящий отдел кишечника отсекают выше опухоли и выводят на переднюю брюшную стенку, создавая противоестественный задний проход. Опухоль и нижележащий отдел кишки резецируют, если это возможно.

Я пригласил Олега ассистировать. Он помогал мне без особого энтузиазма. Мобилизовав кишку, предназначенную для выведения, я отсек ее и выдоил каловые массы в тазик. Вид и запах был тот еще, но хирургия — работа не для брезгливых.

Олег всем своим видом показывал, что ему очень противно, я даже думал, что его вырвет. Неожиданно он неудачно потянул за брыжейку кишечника, и из разорванного сосуда пошла кровь. Зажав сосуд, я лигатурой завязал конец кишки и положил его на край операционной раны, а сам стал ушивать поврежденную вену. Во время прошивания завязанный фрагмент кишки «вылез» за пределы операционного поля, лигатура с него сползла, и остатки кала ручьем потекли по стоящему рядом Олегу.

Ассистент не сразу заметил, что липкая зловонная масса стала пропитывать его одежду.

— Ой, что это? — неожиданно отпрыгнул от операционного стола Олег. — Ой, да это же говно!

— Стой! Куда побежал! Иди, натяни кишку, я не могу прошить брыжейку!

— Какую брыжейку? Вы что, не видите, на меня говно течет!

— Бог с ним, с говном, иди сюда, надо остановить кровотечение.

— Идите вы все! Я в говне! Я что, так стоять должен? — чуть не плача, выпалил Олег и выбежал из операционной.

— Вот это доктор! — удивился Иван. — Слушай, Дима, гнать его надо из хирургии! Чтоб даже на пушечный выстрел не приближался! Экий неженка!

— Потом, все потом. Он уже убежал, помойся, помоги мне завершить операцию, основной этап хотя бы! Давай быстрее, я тут пока кровотечение пальцем заткнул.

— Без проблем! — ответил анестезиолог и побежал мыть руки.

Вдвоем мы справились быстро и слаженно. Еще одна спасенная жизнь пошла в нашу копилку добрых дел.

Олега нигде не было, только запачканный калом халат и костюм валялись на полу предоперационной.

— А он домой уехал, — сообщила постовая медсестра. — И по-моему, он плакал.