Девушка из дома на набережной - Кентон Ольга - Страница 65

– Да, куда уж нам, – рассмеялась Юля, – провинциальным дурочкам. Мы только за олигархами гоняемся. Нас достали всякие трепачи, обещающие золотые горы.

– Кто тебе обещал золотые горы? – Костя разозлился, почувствовав упрёк в свой адрес.

– А как будто не ты? Не ты ли мне пел, как мы будем счастливы, станем ездить на «мерседесе», всё покупать и всё продавать? Только теперь, дорогой, я сама могу купить всё, что ты захочешь. А могу и прокатить на машине. Хочешь? – Юля рассмеялась.

– Да ты что?! Нашлась добрая девушка, спасибо. Подайте нищему актёру. – Костя подошёл ближе и, резко притянув Юлю к себе, хотел поцеловать, но она влепила ему сильную, отрезвившую его пощёчину и вышла.

Костя минуту постоял на балконе, потирая ладонью лицо. Потом, словно опомнившись, вернулся в гостиную, заметив, что входная дверь захлопнулась. Абрамов спал на диване. Фиолет, как обычно, сидел в углу, тихонько слушал музыку. Его друзья смотрели фильм.

Крикнув «Пока!», Костя выбежал из квартиры и догнал Юлю на улице, когда та уже садилась в свою машину. Он подбежал к ней и крепко схватил за руку.

– Отпусти! – закричала Юля.

– Не будь дурой. Сядешь в таком виде за руль – разобьёшься.

– Я не дура! Пошёл ты!..

Юля захлопнула дверцу машины и, бросив ключи в сумку, побежала в сторону Нового Арбата. Там она пыталась поймать такси, но Костя догнал её. И когда рядом с Юлей остановилась машина, Костя влез туда следом за девушкой.

– В сторону метро «Университет», пожалуйста, – попросила Юля. – Я вам там подскажу, как ехать.

– О, ты сменила адрес, – усмехнулся Костя. – Смотрю, много изменений произошло с тех пор, как мы расстались.

– Да, ты не представляешь. Колоссальные. И я очень им рада. – Юля забилась в угол сиденья.

– Юля… – Гринёв посмотрел на неё пьяными глазами. – А ты по-прежнему красавица!

– Костя, эти комплименты ни к чему. Зачем ты вообще приехал?

– Зачем? – Костя задумался. – Не знаю, зачем, Юль. Одиноко стало. – Косте захотелось откровенно высказать ей всё, даже если она не поймет. – Я много работал, потом нашёл театральную школу. Пришёл туда. А меня спросили: «Ты зачем пожаловал?» И я впервые в жизни не знал, что сказать. Меня как будто холодной водой окатили. Понимаешь, здесь я мог любому сказать: потому что я талантливый. И все верили. – Костя рассмеялся. – Да я сам себе верил. Только верил-то ложно. Знаешь, одни люди верят сами в себя и добиваются поставленной цели, а другие знают, что не правы, но верят собственной лжи. Вот я из последних. В Москве мне казалось, что мир должен лежать у моих ног. Что бы я ни делал, все должны этим восхищаться, хвалить, говорить, какой я молодец, и прочить мне славу и блестящее будущее. А в Лондоне мне никто так не говорил. Им было плевать на заслуги моего деда в советском театре и кино, плевать, что отец музыкант, а мама – искусствовед. Всё это не имело ко мне никакого отношения. Я долго этого не мог понять, а потом догадался, что это только здесь, у нас в Москве. Почему-то, если ты хочешь чего-то добиться, ты должен иметь отношение к кому-то уже состоявшемуся – отцу, матери, мужу, любовнику.

Услышав это слово, Юля посмотрела на Костю, подумав, что он явно намекает на неё. Но Костя говорил в общем, а не о Юле.

– А там всем на это плевать. Конечно, тоже есть свои лазейки. Я не поверю, что, если какой-нибудь сынок звезды захочет стать известным, никто не посмотрит на заслуги его родителей перед родной Великобританией. Но ракурс совершенно иной. Посмотрят, а потом спросят: «А что можешь ты?» Мне вообще никто не предлагал никаких особенных ходов. Сказали: раз такой самоуверенный, приходи на прослушивание – танец, пение, немая сценка и диалог из любого произведения. Я впервые в жизни готовился по-настоящему, занимался. У меня тогда ещё график вышел очень напряжённый, была Неделя моды, меня отобрали на несколько показов. Приходилось вставать в пять утра, чтобы успеть подъехать на кастинг, потом целый день проводили в зале, ждали, когда установят освещение, декорации, по нескольку раз репетировали показ. Он длится всего двадцать минут, а из-за этого приходилось торчать там целый день. Впрочем, это пошло мне на пользу – я то текст учил, то танцевал. Ребята в основном читают, кто-то дипломную работу пишет, кто-то изучает право, кто – экономику. Я ещё никогда не встречал столько образованных людей. Думал, что все мужчины-модели – геи или жиголо, идущие в этот бизнес только по одной причине: найти кого-то, желающего их содержать.

– А ты зачем тогда туда пошёл? – спросила Юля.

– Мне просто хотелось уехать, сменить обстановку, а жить на что-то нужно было, поэтому я согласился. И ты знаешь, таких, как я, очень много. Для них модельный бизнес – это скорее возможность заработать деньги. Я там только от нескольких человек слышал серьёзные заявления: быть моделью всю жизнь. Но большинство мечтают окончить институт и посвятить себя действительно настоящему делу, а не «вешалкоходству».

Юля рассмеялась.

– А по-другому это и не назовешь. Чувствуешь себя самым настоящим манекеном, которого постоянно пытаются обезличить. Ты никто. Да, красивая внешность, да, хорошая фигура, но не надо выходить за эти рамки. Уровень твоего «ай-кью» никому не интересен. И знаешь, если бы не театральная школа, я бы, наверное, давно свихнулся.

– А где ты там жил? – спросила Юля и обратилась к водителю: – На следующем светофоре – направо, пожалуйста, а потом под арку того дома и через двор – налево. Третий подъезд.

– Снимал меблированную квартиру-студию. – Костя задумался, вспомнив свою небольшую квартирку с окнами во всю стену, белые потолки, бетонный пол, стального цвета кухню. Всё было современно и так, как он когда-то хотел, но почему-то прежней радости не возникало. Костя вздохнул. – Мне иногда было жутко одиноко.

Юля посмотрела на него и вдруг почувствовала, как ей жалко Гринёва. И захотелось сказать: «Не переживай, сейчас ты здесь, со мной…», но воспоминания о прошлом всё-таки не стёрлись из памяти. Юля не верила, что человек может забыть всё окончательно, вычеркнув из жизни даже тех людей, которые сделали больно. И сейчас, глядя на Костю, такого одинокого и потерянного, она как будто заметила подтверждение своей мысли. Но тут же испугалась: а что может помнить он? И если помнит, чувствует ли себя виноватым перед ней или это только какие-то отдельные фрагменты его предыдущей московской жизни? Юля молчала. А Костя продолжал свою запоздалую исповедь:

– Я бродил там по улицам без карты. Знаешь, иногда в чужом городе хочется оказаться именно без карты, чтобы самому найти то, что скрыто от глаз туристов.

– В этом городе чужом для меня и для тебя… – начала Юля, произнеся первые строки стихотворения, – мы по улице бредём, одиночество храня. И никто не может нам ни помочь, ни помешать – разве можно пополам одиночество разнять?2

Костя молчал, вслушиваясь. Потом взглянул на Юлю и неожиданно поцеловал её в губы, но тут же замер, почувствовав, что Юля на поцелуй не отвечает.

Юля отвернулась и стала рыться в сумке в поисках пудреницы и губной помады. А Костя в этот момент заметил, что машина давно стоит во дворе какого-то дома. Водитель покорно ждал, выйдя из машины на вынужденный перекур.

– Ты здесь живёшь? – спросил Костя, успев заметить название улицы и номер дома на светящейся табличке.

– Да, – ответила Юля.

Костя посмотрел на неё.

– Ну пока. – Он поцеловал Юлю в щёку. – Ещё увидимся.

– Не думаю, что это хорошая идея, Костя. Повидались, и хватит.

– Я никуда не уезжаю.

– Этого достаточно.

– Что это значит? Хочешь сказать, повидаемся разок, когда я буду наведываться в Москву, и всё? Чтобы я вот так же тебя догонял, а ты от меня убегала? А потом мчаться в такси и разговаривать? Юля, мне это не нужно.

– А что тебе нужно?

– Не знаю, – откровенно признался Костя. – Правда.

– Ах, тебе нужна правда, Гринёв. – Юля вышла из машины. – Так вот: оставь меня в покое. Хватит! Я тебя ненавижу. Ты думал, выложишь передо мной всю свою жизнь: ах какой он был там бедный и несчастный, одинокий – и я тебя пожалею? Только нет, Костя, всё кончено! Давно кончено! Навсегда!!! – крикнула Юля и убежала.