Мертвый час - Введенский Валерий - Страница 65

– Я тоже его не держу, – заявил граф.

Крутилин вернул разговор в прежнее русло:

– И все-таки, о чем позавчера вы говорили с Четыркиным?

Волобуев крепко задумался, взвесил pro и contra и решил-таки ответить правдиво. Вдруг кто их слышал? Мимо них с Глебом многие проходили, в том числе княгиня Тарусова:

– Мы говорили о Красовской. Глеб показал мне газету с некрологом. Я не знал про ее гибель. Поверьте, это тяжелая утрата для меня.

– Почему? – спросил Крутилин.

– В молодости едва на ней не женился. Катерина была прехорошенькой вдовой, я – лихим драгунским майором, оба кипели африканской страстью. Но… Увы… Не сложилось. Катерина тяжело переживала наш разрыв, с горя ушла на сцену.

– Ваши отношения прервались?

– Да, за прошедшие двадцать пять лет мы виделись лишь раз, на Асиной свадьбе.

– А этим летом? Ведь Красовская гастролировала в Петербурге.

– Нет, увольте, мне хватило встречи на свадьбе. Мы, мужчины, даже в старости сохраняем некий шарм, морщины с сединой нам к лицу. А вот дамы… увы… Лучше бы им умирать молодыми. Я не хотел видеть Катино увядание, потому не ездил на спектакли и не искал встреч.

– Неужели? Один уважаемый свидетель застал вас в гримерной у Красовской. Он утверждает, что вы с ней целовались.

– Свидетель ошибается. То был не я.

– А кто каждую неделю посещал Красовскую на Артиллерийской?

– Откуда мне знать?

– Свидетели утверждают, вы.

– Какие свидетели?

– Извозчики с Николаевского вокзала, – рискнул использовать неподтвержденные сведения Крутилин.

– Дьявол!

– Так посещали или нет?

– Да, только, умоляю, ни слова супруге. Вообще-то Маша не ревнива, но почему-то Красовская вызывает у нее приступы ярости. У супруги больное сердце. Врачи говорят, если случится приступ, он станет последним. – Волобуев плеснул себе из бутылки еще коньяка. – Поэтому прошу вас, господа, простить мне эту вынужденную ложь.

– Маленькая ложь, граф, рождает большие подозрения. Советую дальше говорить правду и только правду. В ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое июля вы посещали Красовскую?

– Нет, за пару недель до этого мы поссорились и разошлись навсегда.

– А вот кучер ваш утверждает, что довез вас до Артиллерийской и высадил у дома Красовской!

– Идиот!

– Вы или он?

– Что вы себе позволяете, господин асессор? – вскочил с места Волобуев.

– Сядьте, граф, сядьте. Думаю, пора вам признаться.

– Подите вон.

– Только вместе с вами.

– Я буду жаловаться.

– Сколько угодно! В камере вам подадут бумагу и перо.

– В камере? Я арестован?

– Пока просто задержаны по подозрению в убийствах.

– Но я никого не убивал.

– Разве? Красовскую застрелили из вашего револьвера.

– Не может быть.

– Еще как может.

– Его у меня украли. Точно! Вот и разгадка. Грабитель с убийцей – одно и то же лицо.

– Невозможно. Ограбление случилось в полвторого в Рамбове, а убийство в час ночи в Петербурге.

– Поверьте, я не заходил в ту ночь к Катерине.

– А зачем приезжали?

– Хотел попрощаться, извиниться за ссору.

– Красовская ждала вас?

– Нет, то был экспромт. Я подъехал, взглянув на окна, понял, что она ждет кого-то другого, и спрятался за угол. Через некоторое время подъехал Урушадзе с букетом, его впустили в дом. И все! Я ушел несолоно хлебавши.

– Свидетели?

– Я был в бешенстве, шел пешком до Большой Морской.

– Когда вы уезжали в Петербург, револьвер находился в ящике?

– Да.

Крутилин поднялся и подошел, чтобы осмотреть ящик.

– Его недавно чинили? – уточнил Иван Дмитриевич, увидев свежие, еще не покрытые лаком вставки.

– Да, после грабежа.

– Откройте-ка.

Граф достал из кармана связку, выбрал нужный ключ, провернул его в замке, потянул за ручку и обмер:

– Что это?

Крутилин достал из ящика склянку с притертой крышкой. В таких аптеки отпускают лекарства. Склянка была пустой, но, судя по надписи на этикетке и запаху, в ней когда-то содержался хлороформ.

Тарусов маялся от духоты и безделья. Заботливая Сашенька передала ему вчера связку книг, но, увы, одну беллетристику, которую князь не жаловал. Но пришлось читать, чтобы хоть на время забыть про кошмарный сон, в котором Дмитрий Данилович очутился.

Иван Дмитриевич, подъехав с Плешко к арестному дому, перво-наперво осмотрелся – избу, в которой помещались подследственные, окружал невысокий заборчик, через который ловкий человек легко перепрыгнет. Так-так-так! Вход в камеру для низших сословий находится в поле видения надзирателя, сидевшего у ворот, а вот вход в камеру для дворян ему не видать.

– Пойдемте, – поторопил его Плешко. – Надо извиниться перед князем.

– Идите, а мне позвольте полюбопытствовать, – и неожиданно для полицмейстера Иван Дмитриевич направился к подлым сословиям.

Плешко поплелся за ним. Его отношение к Ивану Дмитриевичу волшебным образом изменилось. Еще час назад он возмущался, ерепенился, но, убедившись в правоте начальника сыскной, поспешил переметнуться. Теперь разве что портфельчик не нес за Крутилиным.

Надзиратель отпер камеру. Крутилин вошел и сразу отпрянул обратно на воздух:

– Ну и парилка. Да еще совмещенная с отхожим местом. Зачем над людьми издеваетесь?

– Тяжелые условия помогают преступникам осознать тяжесть содеянного и встать на путь исправления, – глубокомысленно изрек Плешко, благоразумно прикрыв нос платком.

– Преступниками их еще не признали. А уже мучаете!

Иван Дмитриевич, задержав дыхание, снова вошел вовнутрь. И вот удача – обнаружил знакомца, банщика[140] по кличке Футляр.

– Ба! Иван Дмитриевич! Неужели сюды перевели? – приветствовал его фартовый.

– Здорово, Футляр! Ну-ка, давай выйдем, воздухом подышим.

Плешко взирал на питерского коллегу с недоумением. Сам он с задержанными беседовал исключительно зуботычинами, а Крутилин говорил с Футляром как с равным.

– Вам про те порядки, что вчера, али что теперь? – переспросил он Ивана Дмитриевича.

– Про вчерашние.

– Понимаю. Ищете, кто фраера макнул.

– Может, подскажешь?

Футляр пожал плечами:

– Точно не фартовые. Иначе бы мне шепнули.

– Пройти сюда было трудно?

– Был бы пятачок. Пускали всех, кто хотел. Но к дворянам прейскурант дороже, полтинник.

– Камеры на ключ закрывали?

– Что вы? До сего дня таких издевательств не было. Все по-человечьи. Двери были нараспашку. Сами ведь убедились, когда закрыты – пот ручьем и нечем дышать. Само собой, давали дядьке[141] слово, что виры[142] не допустим.

– А мог посетитель заплатить пятачок, будто в вашу камеру идет, а сам отправиться к дворянину?

– Почему нет? Никто за ними не следил. Но…

– Что «но»?

– Одет должен был не по барски. Иначе полтинник.

– У вас, смотрю, не забалуешь.

Крутилин расстроился. Если к Четыркину заходили только двое – Тарусов и Волобуев, – один из них точно убийца. И сомнений кто – никаких. Но если мог зайти любой обладатель пятачка, доказать вину Волобуева будет ой как непросто.

Выпущенный с извинениями из арестного дома Дмитрий Данилович пригласил Крутилина отобедать. Отца на даче уже не застал – тот, выпросив у Сашеньки на дорогу десять рублей, отправился в Озерки. Ася, дожидавшаяся Тарусова с самого утра, узнав об аресте отца, хотела уйти домой, чтобы поддержать мать, но Александра Ильинична настояла, чтобы она тоже села за стол.

Когда мужчины перешли к коньяку, а дети к десерту, княгиня Урушадзе осторожно поинтересовалась у Ивана Дмитриевича:

– Авика отпустят?

– Нет, увы. Попытка сокрытия трупа и кража денег – тоже весьма серьезные преступления, – объяснил Крутилин. – Не исключаю и того, что следователь предъявит вашему мужу обвинение в соучастии в убийстве.