Мертвый час - Введенский Валерий - Страница 36

– Слухай сюда, начальник, – подозвал Крутилина дворник. – Это не Дорофей. Мухи не обидит, такой вот человек.

– А кто?

– Кабы Маланька с Африкашкой путалась, я бы не сомневался. Африкашка – душегуб, каких свет не видывал.

– Что за Африкашка?

– Как же! Известная личность.

– Адрес! Адрес!

– Ныне и во веки веков – Сибирь. Уже три года там. Алку Стогову утюгом огорошил.

Крутилин дернул сонетку так, что лишь чудом не вырвал.

– Как проспится, отправьте домой, – велел он удивленным агентам.

– Вроде трезвым был, – сказал один из них другому.

Иван Дмитриевич отвернулся, сделав вид, что не слышит.

– Сам-то сможешь идти? – спросил дворника второй агент. – Где ты так надрался?

– Тсс… – Саночкин приложил палец к губам. – Хороший, братцы, у вас начальник.

– Миллион двести тысяч раз говорил: не нужен адвокат, – заявил Урушадзе, угрожающе жестикулируя перед самым носом Тарусова. – Сеньке с «грязной» половины нужен. Семеро детей, кормить нечем, украл хлеб. Ему помогай!

– Ваше сиятельство, прокурор обвиняет вас в разбое по статье 1634 «Уложения о наказаниях исправительных и уголовных», то есть в похищении чужого имущества, учиненное с оружием, которое сопровождалось покушением на убийство. Согласно статьям 1634, 1459 и 1458 вам грозит лишение прав состояния и ссылка в каторжные работы на срок от восьми до двенадцати лет. Но так как, слава богу, Четыркин остался жив, с учетом статьи 115-й наказание будет более мягким, от одной до трех степеней ниже. Но даже самое минимальное наказание будет достаточно сурово – от четырех до шести лет каторжных работ на заводах.

– Без вас знаю.

– А я знаю, как вас спасти.

– Хуже адвокат только врачи, что у кровать умирающий обещают вылечить.

– Спорить не стану, среди адвокатов попадаются мошенники. Но я не из них. Вот доказательство.

– Я свободный? – спросил Урушадзе, быстро пробежав глазами распоряжение прокурора выпустить его под поручительство.

– Да, но есть ряд условий: вы дадите мне честное слово, что не скроетесь.

– Вот мой рука. Наш род, знаешь, какой древний? Никогда не обману.

– Также дадите согласие, чтобы я представлял вас на суде.

– Сколько стоит?

Тарусов задумался. Сказать правду, что за защиту платит Илья Игнатьевич? Нет, нельзя. Гордый кавказец не согласится стать пешкой в чьей-то игре.

– Нисколько. В вашем деле выступлю по назначению…

– Думаешь, Урушадзе нищий? Есть, есть деньги.

И князь Автандил вытащил из сапога пачку ассигнаций.

Дмитрий Данилович озадачился. Получать за дело двойную оплату – незаконно. И потом… Откуда у Урушадзе деньги? Неужели таки он ограбил Волобуева? Впрочем, какая разница?

– Поймите, я пришел не из-за денег, а по велению души. – Тарусов знал, что не умеет врать, потому отвернулся. – Я и сам однажды попал в безнадежную ситуацию, и на помощь мне пришли добрые совестливые люди. Теперь мой черед.

Урушадзе снова протянул ему руку, но теперь в его темных очах блестели слезы.

– Спасибо, князь. И прости. Пойду, хочу к жене.

– Подождите. Надо обсудить стратегию защиты. Позволите присесть?

Урушадзе указал на застеленную кровать.

Дмитрий Данилович устроился с края, князь Автандил опустился на табурет.

– Итак, где вы были той ночью?

Урушадзе вскочил:

– Вам зачем?

– Я ваш адвокат. Какой бы ужасающей, компрометирующей ни была правда, я сохраню ее в тайне.

Автандил Урушадзе долго смотрел на Дмитрия Даниловича, потом усмехнулся и произнес:

– В парк гулял.

У Тарусова сжались кулаки. «Вот упрямец!»

Но уточнил, будто поверил:

– В Ораниенбауме их два: Верхний и Нижний. В каком из них?

Урушадзе пожал плечами:

– Не помню.

– И оба ночью закрыты. Так где же были?

Автандил вскочил опять:

– Не ваш дело…

– И на суде так заявите? Ой, не советую. Восстановите против себя присяжных. Лучше промолчите, имеете на то полное право.

– Тогда молчу. Где я был, к ограблению не относится.

– Еще как относится. Это ваше алиби.

Князь Урушадзе помотал головой.

– Ну, если так… – развел руками Дмитрий Данилович, – вам придется признать вину.

– Что? – в третий раз подпрыгнул Урушадзе.

– Сядьте. Если бы имелось алиби, мы отрицали бы вашу вину, утверждая, что Четыркин обознался. Но алиби нет. А присяжные Четыркину поверят, точно вам говорю. Потому предлагаю сознаться…

– Но я…

– …чтобы заставить прокурора изменить обвинение на менее тяжкое. Заявите, что в кабинет графа пришли безоружным, а револьвер, что обнаружили у вас при обыске, нашли в ящике, когда его взломали. Тогда Михаилу Лаврентьевичу придется снять обвинение в разбое, заменив его кражей и покушением на убийство. Это понятно?

– Убийство? Все равно каторга. Зачем тогда адвокат?

– Каторги не будет. Заявим, что выстрел случился самопроизвольно. Револьвер в ящике лежал с взведенным курком, когда взяли его в руки, он выстрелил. Доказать обратного прокурор не сможет. Ну а с обвинением в краже поступим так: насколько мне известно, тем вечером вам доставили письмо…

– Нет!

– Запоминайте, что говорю. В тот вечер вы получили письмо от родных, узнали об их тяжелом материальном положении, разнервничались и в который раз потребовали от тестя выплатить приданое. Волобуев снова отказал, вы с горя напились и перестали контролировать себя. В пьяном угаре вас посетила мысль самому забрать эти облигации. Не присвоить, нет, а просто поставить графа перед фактом, что расчет произведен. Думаю, присяжные проникнутся к вам сочувствием и признают вас по этому обвинению невиновным.

Тарусов видел, как внимательно Урушадзе его слушает, как отторжение и неприязнь сменяются непростыми размышлениями – что делать? Настаивать на своей невиновности и очутиться на каторге или признать вину и выйти на свободу.

– Гарантий не дам, но почти уверен, что наказание, если и случится, будет символическим. Арестантские роты или другая какая ерунда.

– Ты умный человек, князь, – подвел наконец черту под раздумьями Урушадзе. – Поступлю как скажешь. Теперь к жене…

– Постойте, в доме Волобуева вам появляться нельзя.

– Там Ася. Я жить без нее не могу!

– Ваше появление спровоцирует новый конфликт между вами и графом.

– Жаль, что он мой тесть. Иначе выпустил бы ему кишки. Не человек – шакал.

– Этого я и боюсь. Давайте я сам схожу к вашей супруге, сообщу, что вы на свободе. Если она согласится, снимете номер в гостинице…

– Опять ты прав…

– А пока пообедайте. Компанию вам составит мой помощник.

Как только Дмитрий Данилович вышел от прокурора, он телеграммой вызвал в Ораниенбаум Выговского.

– Спасибо.

– Извините, князь, последний вопрос. Деликатный. Вы больны сифилисом?

– Дозвольте, Иван Дмитриевич, самому допрос провести, – попросил Арсений Иванович, доложив, что Дорофей Любый доставлен на Большую Морскую.

– Валяй.

Похоже, не его сегодня день. А вдруг у Яблочкова получится?

Городовые втолкнули ломовика. Средних лет, высокий, крепкий, глаза серые, волосы густые каштановые, скулы широкие, уши оттопыренные.

– Доброго дня, – по-крестьянски поклонился полициантам Любый.

– Садись, – Яблочков показал Дорофею на стул, на котором десять минут назад сиживал Саночкин. – Знаешь, за что задержан?

– Нет, ваше благородие.

– За убийство.

– За какое убийство? – оторопело переспросил Любый.

– Значит, не одно совершил?

– Ваше благородие, ей-богу! – Любый упал на колени и, крестясь, пополз к Яблочкову. – Кроме скотины, никого не резал. Разрази меня гром.

Арсений Иванович со всего размаху въехал ему ногой под ребра:

– Не богохульствуй, сволочь.

Иван Дмитриевич постучал карандашиком по столу. Мол, не рукоприкладствуй.

Выбитым показаниям он не доверял. От боли и нестерпимого унижения любой может оговорить себя, а уж другого – за милую душу. Но следствию от этого пользы нет, наоборот, потеря драгоценного времени. Ведь пока выяснишь, что подследственный из-за хлипкости натуры чужую вину на себя взял, настоящий преступник и скрыться может, и новое злодеяние учинить.