Стая - Шетцинг Франк - Страница 262

Они отторгали больные и дефектные клетки, и феромон обеспечивал клеточную смерть, но это было нечто вроде отторжения отмерших шелушинок кожи. Не можем же мы из-за этого отторжения говорить о вражде одних клеток нашего тела к другим, ведь вместе они образуют единое существо. Примерно так же у Ирр. Их бессчётные миллиарды — и всё же они одно целое. Даже различные коллективы с разными королевами в конечном счёте единый организм с единой памятью, кругосветный мозг, который может принять неправильное решение, но не ведает моральной вины; в котором есть место для индивидуальных идей, но никакая клетка не может претендовать на предпочтение; внутри которого не может быть наказаний и войн. Есть только целый Ирр и повреждённый Ирр, и повреждённый должен умереть.

Но никогда от мёртвого Ирр не исходил феромонный контакт, как от этого куска мяса в человеческом образе, который есть враг и явно мёртвый, но получается, что он ни то ни другое.

Карен, оставь паука в покое.

Карен маленькая и взяла в руки книгу, чтобы прихлопнуть паука, который тоже маленький, но допустил непростительную ошибку, родившись на свет пауком.

Почему?

Паук отвратительный.

Это как посмотреть. Почему ты находишь его отвратительным?

Глупый вопрос. Почему паук отвратительный? Потому что это так.

У него нет очаровательных детских глаз, его не погладишь, у него такой чужеродный и злой вид, и его тут не должно быть.

Она с размаху опускает книгу — и от паука остаётся мокрое место. Позднее — и очень скоро — Карен горько раскается в этом поступке, сидя перед телевизором за очередной серией «Пчёлки Майи». Пчёлы хорошие, это она знала. В этой серии появляется и паук, который — со своими восемью лапками и застывшим взглядом — заслуживает немедленной смерти. Но этот паук вдруг открывает крошечный ротик и говорит тоненьким детским голоском. От него не исходит угрозы, наоборот, он оказывается добрым и милым существом.

И она уже не представляет себе, как можно убить паучка.

Тогда она и научилась уважать другого.

Она научилась тому, что годы спустя на борту «Независимости» вызрело в идею. Чтобы один высокоразумный вид перехитрил другой в обход интеллекта — ради отсрочки, а то и взаимного понимания. Чтобы человек — привыкший ставить оценку за высокое развитие по степени сходства с собой, — настолько собой поступился, что попытался бы стать похожим на Ирр.

Какая наглость требовать этого от венца творения!

Смотря кого понимать под венцом творения.

Над ней парила белая мыслящая луна.

И опускалась ниже.

Щупальца обернулись вокруг Рубина — так, что его торс, мумифицированный светящейся слизью, снова стал видимым, — и втянули его внутрь коллектива. Королева мощно опустилась на «Дипфлайт», оказавшись в несколько раз больше лодки. Океаническая чернота отступила. Тело королевы окружило батискаф. Всё осветилось. Вокруг Уивер пульсировал белый свет. Королева вобрала в себя лодку и включила её в состав своей мысли.

К Уивер вернулся страх. Она перестала дышать. Она с трудом сдерживала импульс запустить винты, хотя ничего ей не хотелось так сильно, как поскорее смыться отсюда. Волшебство улетучилось, уступив место реальной угрозе, но она знала, что единственное, что смогут винты в этом прочном, упругом желе, — это разозлить существо. Может, они и позабавят его или оставят равнодушным, но на всякий случай лучше не рисковать и не думать о бегстве.

Она почувствовала, что лодка приподнялась.

Интересно, видит ли её существо?

Уивер не представляла себе, как это могло происходить. У коллектива нет глаз, но разве это исключает зрение?

Эх, если бы на «Независимости» у них было побольше времени на многосторонние исследования!

Она сильно надеялась, что существо её как-то воспринимает сквозь прозрачный колпак. И что королева не поддастся соблазну открыть кабину, чтобы ощупать Уивер. Это было бы, может, и доброжелательной, но финальной попыткой установления тесного контакта.

Она этого не сделает. Она разумна.

Она?

Как всё-таки быстро впадаешь в человеческий образ мысли.

Уивер даже рассмеялась. И, будто она подала тем самым сигнал, белый свет вокруг лодки стал прозрачнее. Казалось, он странным образом удалялся во все стороны — пока она не поняла, что существо, которое она называла королевой, растворяется. Оно таяло, растягивалось, и на какой-то чудесный миг её окружила звёздная пыль молодого космоса. Прямо перед куполом плясали крохотные белые точки. Если это были одноклеточные, то они обладали изрядными размерами, почти с горошину величиной.

Потом «Дипфлайт» оказался снаружи, а луна снова слилась и теперь парила под батискафом, несомая на раскидистом блюде из тёмной синевы. Судя по всему, королева довольно высоко подняла батискаф вверх. На поверхности блюда творилась неразбериха. Мириады светящихся существ разлетелись поверх голубой сферы. Изнутри желе вылетели химерические рыбы, тела которых излучали сложный узор, сталкиваясь и снова погружаясь в массу. Издали это походило на фейерверк, потом каскады красных точек вспыхнули перед самым батискафом, выстраиваясь всё новым порядком — быстрее, чем успевал уловить глаз. Опускаясь к белому центру, они медленно приняли облик кальмара — огромного, как автобус.

Королева выпустила светлую нить и коснулась середины кальмара, и причудливая игра красных пятен прекратилась.

Что здесь происходит?

Уивер не могла отвести глаз. То вспыхивала стая планктона, то проносилась эскадра неоново-зелёных каракатиц, с глазами на черенках. Молнии пронизывали бескрайнюю синеву, которая терялась там, откуда свечение уже не могло пробиться к Уивер.

Она смотрела и смотрела.

Пока не пресытилась. Больше она не могла этого выдержать. Она заметила, что лодка снова начала опускаться — навстречу светящейся луне. Второй раз она приближалась к этому ужасающе прекрасному, ужасающе чужому миру, на сей раз без шанса снова его покинуть.

Нет. Нет!

Она быстро закрыла всё ещё стоявшую открытой соседнюю кабину и накачала её сжатым воздухом. Сонар показывал сто метров выше дна, и это расстояние убывало. Уивер проверила внутреннее давление, кислород, топливо. Все системы работали. Она выдвинула боковые крылья и включила двигатель. Её подводный самолёт начал взлетать, вначале медленно, потом всё быстрее, удаляясь от чужого мира на дне Гренландского моря и устремляясь к родному небу.