Квинт Лициний 2. Часть 2 (СИ) - Королюк Михаил "Oxygen" - Страница 11

Ну и, конечно, с нетерпением ожидаю личного знакомства.

Леонид Канторович".

- И толстый, толстый слой шоколада... - пробормотал я довольно и свернул было письмо, но тут же опять раскрыл и принялся перечитывать, смакуя каждое слово. Улыбка на моем лице продолжала жить своей жизнью, то растягивая рот до ушей, то превращаясь в сардонический оскал.

- Ну, ты даешь! - папа с восхищением хлопнул себя по колену и с гордостью посмотрел на меня. - В пятнадцать-то лет! Я думал, что в пределах институтского курса уже все истоптано на сто раз. Да как в голову-то пришло?

- Представляешь, проглядели, - развел я в недоумении руками. - Нужен был взгляд дилетанта на заезженную тему. А так тут никакой особо высокой математики нет. Можно любому студенту с матмеха объяснить почти на пальцах.

- О-хо-хо... Дела... - протянул папа и поднялся на ноги. - Бери письмо, пойдем маму радовать. И, это... Ответ давай вместе писать будем.

Понедельник, 16 января 1978 года, день,

Ленинград, Красноармейская улица.

Класс, в котором наша группа уже не первый год грызла английский, прилепился под школьной крышей, словно ласточкино гнездо - тесное, но уютное. Смотрел он, хмурясь из-под нависающего желоба водостока, прямо на север, и солнечные лучи проникали сюда лишь два-три месяца в году.

Зато из растущих прямо от пола окон открывался панорамный вид на лабиринты ленинградских крыш. Казалось порой, что эта уходящая к горизонту чересполосица ржавых листов хранит в своей памяти все блюзы, что годами выколачивали из жести беспощадные питерские дожди.

Но сейчас все горизонтали зализаны снегом. Лишь кое-где встают на дыбы старые стены и рвут своей темно-желтой охрой это белое безмолвие, словно напоминая нам об особом ленинградском гоноре.

Я высмотрел в этой мешанине маковку колокольни, что пристроил Кваренги к Владимирской церкви, и стал мысленно распределять в пространстве хронотопы: вот тут, правей, скрывается музей Арктики и Антарктики, втиснувшийся в единоверческий храм странной, почти кубической стереометрии. Через квартал от него - фабрика Крупской, и, поэтому, при западном ветре здесь умопомрачительно пахнет шоколадом. Чуть левее же сходятся Пять Углов. Быть может прямо сейчас там, в закусочной "Дрова" на вечно мрачной улице Рубинштейна неторопливо похмеляется еще не уехавший Довлатов.

А вот за той трубой с осыпающейся штукатуркой - последняя квартира Достоевского, и обстановка вокруг нее на редкость соответствующая: у ограды недействующей церкви просят милостыню калеки, отираются у рынка дешевые проститутки, деловито проходит сам рыночный люд - жесткий, тертый жизнью. Забавно получается: это, пожалуй, самый несоветский пятачок города.

- ... Дюха, - развернувшаяся со своей парты Тома потеребила меня за рукав, - ты что застыл?

- А? - очнулся я от дум.

Взгляд ее был исполнен укоризны:

- Сидишь с остановившимся взглядом, не откликаешься... Смотришь не на меня, - в глубине ее глаз резвились бесенята. - Я тебя спрашивала, сможешь ли сегодня в семь вечера ко мне зайти?

- Да я и раньше могу! - сразу воспылал я энтузиазмом, - а что будет? Родители уйдут в театр до полуночи и бабушку с собой прихватят? Ну, наконец-то!

Своего я добился - на Томиных щечках заиграли столь любезные мне улыбчивые ямочки.

Она попыталась принять грозный вид - свела брови и прихлопнула ладошкой по парте:

- Я тебе дам до полуночи!

Я пару раз беззвучно приоткрыл и прикрыл рот, торопливо проглатывая рвущиеся с языка фразы, но это не спасло - пошлая улыбка, растянувшаяся от уха до уха, с потрохами выдавала ход моих мыслей. Томка пару секунд непонимающе ее разглядывала, а потом, сообразив, ярко вспыхнула, словно кто-то повернул выключатель - раз, и запылала, от линии волос на лбу до ямочки на шее.

- Соколов... - прошептала, в изнеможении роняя голову на руку, - ты невозможен. Я на тебя в комитет комсомола пожалуюсь! И в пожарную дружину!

Я рассматривал случившуюся композицию с законной гордостью Праксителя: сверкала глазами смущенная донельзя Томка, а за ней, на заднем плане, давилась всепонимающей улыбкой Кузя.

- Что, не угадал? - с фальшью в голосе огорчился я.

- Чуть-чуть ошибся, - съехидничала Тома, а затем, вмиг посерьезнев, добавила, - дядя Вадим хочет с тобой поговорить.

- О! - невольно вырвалось из меня.

Я приподнял бровь, ожидая разъяснения.

- Понимаешь... - она куснула уголок губы, что бывало с ней в моменты волнений, - я передала ему твои слова о сценарии и режиссере.

- Ага... - протянул я задумчиво, пытаясь понять, к добру ли этот проснувшийся ко мне интерес, - приду, конечно.

- Я не специально, - Тома сейчас выглядела и встревоженной, и виноватой. - Так получилось, просто к слову пришлось. Я ж не знала, что он этим заинтересуется.

- Да ничего страшного, - отмахнулся я, - не съест же он меня. Он вполне разумный мужик - понимает, что все равно ничего лучше для своей племянницы не найдет.

- Соколов... - простонала Тома и оглянулась на Яську, словно ища поддержки. Та, с трудом удерживая постную мину, мелко закивала, соглашаясь то ли с подругой, то ли со мной.

- Да, - со сдержанной гордостью согласился я, - правда, девчата, хорошая фамилия?

От необходимости что-то отвечать Томку спас звонок и шагнувшая одновременно с ним в класс Эльвира. Класс тихо загудел - она пришла не одна, а вместе с рыжей Мэри, успевшей за короткую неделю стать местной достопримечательностью.

- Добрый день, - Эльвира сходу включила английский, - можете убрать учебники и тетради, сегодня у нас будет необычный урок. Потом программу наверстаем. Знакомьтесь - Мэри Ирвин из университета Лос-Анжелеса. Она приехала в Советский Союз, чтобы углубить свое знание русского языка и своими глазами познакомиться с жизнью советских людей. Но сегодня она любезно согласилась пообщаться с вами на английском, поэтому у вас есть редкая возможность послушать интонации и произношение носителя американского языка. Прошу вас, Мэри.

Эльвира указала той на стул за учительским столом, но Мэри мотнула головой:

- Мне на ногах удобней. Добрый день, - она обвела нашу небольшую, всего двенадцать человек, группу глазами и чуть заметно улыбнулась мне, узнав, - давайте сделаем так: я расскажу вам немного о себе, а потом мы поговорим о вас. Мне действительно интересно как вы живете, в школе и дома, что едите, что смотрите по телевизору, что читаете, какими видами спорта занимаетесь. Какие у вас есть хобби, куда вы ездите отдыхать на каникулах, жили ли вы в других городах Советского Союза и кто у вас по профессии родители. В общем, что такое советские люди, чем вы похожи на нас и чем от нас отличаетесь. Хорошо? - она оглянулась на присевшую Эльвиру, и та одобрительно кивнула.

Я слушал чуть архаичный для меня американский английский, запоминая его особенности, и пытался договориться с разыгравшейся паранойей. Ладно, то, что в прошлый раз этой американки не было у нас в школе, можно связать с изменившимся из-за меня режимом работы ленинградского КГБ. Но вот как объяснить насерфленное знание о том, что в прошлый раз Мэри вообще не была в Союзе? Тут моя фантазия терялась.

Поэтому я сидел тихо и размышлял не столько о том, что говорит Мэри, сколько как она это делает.

Вот почему в ней чувствуется внутреннее напряжение и легкая неестественность? Только ли от непривычной аудитории или за этим стоит что-то еще? Мне кажется, или она чем-то озабочена? Почему она заулыбалась с каким-то непонятным облегчением, узнав, что мы все родились и выросли в Ленинграде? Неясно.

"Тут что-то не так", - нашептывала моя осторожность, - "она здесь неспроста. Не забывай, тебя ищет не только КГБ".

"Как?!" - восклицало в ответ мое "я", - "ну как ЦРУ могло бы вычислить в анонимном отправителе единственного послания школьника, учащегося именно в этой школе?! Придумай, по каким признакам?!"