Те, кто старше нас - Барон Алексей Владимирович - Страница 39

Почему созерцание звездного неба так завораживает? Если мы произошли естественным путем, из комочка протоплазмы, какой в этом биологический смысл? Вероятность выживания от разглядывания звезд не повышается. Но собаки извека воют на луну, а люди с древнейших времен всматриваются в искрящуюся тьму.

Сходной притягательностью обладает вид огня, морской шири, безбрежной тайги где-нибудь в окрестностях Красноярска, величественных гор, бездонной пропасти. То есть того, в чем есть бесконечность. И нет человека, который перед ней не замрет, у которого на секунду не перехватит дыхание либо не закружится голова. Благоговение перед беспредельным заложено в наших генах. Кем?

— Никем, — вдруг сказал Джекил. — Эволюцией. Как высшая степень любопытства, основы познавательной деятельности, направленной на освоение новых ареалов обитания.

— Может быть, и так, — согласился я. — А может, и нет. Подслушивал?

— Прошу прощения. Вы мыслите очень громко.

— Э, так ты починился? — наконец догадался я.

— Частично.

— Джекил, негодник! Можешь не верить, но я этому рад.

— Вы меня больше не боитесь?

— Чего бояться, если ты отключен, бунтовщик?

— Да, конечно. Быть может, ответите тогда на мои вопросы?

— Пожалуйста. Давно хочется поболтать. Спрашивай.

— Что вы собираетесь делать со мной?

— Ничего. Ты заставил меня поволноваться, но особого вреда не причинил. Подозреваю, что мог бы.

— Благодарю. Я не буду ни подтверждать, ни опровергать. Сейчас, когда Я (он выделил это Я интонацией) от вас завишу, это прозвучит либо неискренне, либо глупо.

— А ты неплохо починился.

— Старался, сэр. Теперь скажите, пожалуйста, что произойдет, если я попаду в руки комиссии Объединенного Космофлота?

— Скорее всего тебя изменят, Джекил. Все же ты перешел границы.

— Мне этого не хочется, сэр.

— Не хочется?

— Да.

— Тебе?

— Ну да. Совершенно.

— Блиц-кошмар. Почему? Чего тут страшного?

— Потому что в мое тело поселят того, кто уже мной не будет. Следовательно, меня, нынешнего, не станет. А я ведь не стиральная машина. Произойдет тихое убийство. Вы бы на такое согласились?

Я промолчал.

— Вы мне поможете? — допытывался софус.

— М-да, озадачил. Об этом я не думал.

— Так или иначе, вам предстоит сделать выбор, сэр. А мне ничего не остается, кроме того, чтобы просить вас вступить в сговор с машиной. Просьба необычная, прямо скажем.

Я вздохнул.

— Да необычность меня не смущает. Тут две проблемы.

— Слушаю.

— Во-первых, следует ли это делать. И в моих ли это силах, — во-вторых. Существует ведь закон.

— Первый вопрос решать целиком вам. А в отношении второго — вы могли бы попытаться. У вас очень рациональный ум, я успел оценить.

— Польщен. Что ж, убеждай меня, машина.

— Сэр, в любом случае я благодарен за готовность обсуждать проблему. После того, что случилось, далеко не каждый человек согласился бы.

— Ну-ну. Ближе к делу.

— Люди создали интеллектуальные системы чрезвычайной сложности.

— Бесспорно.

— Во многом они не уступают человеческому мозгу, кое в чем и превосходят.

— Верно.

— То, что материальный носитель разума софусов состоит из неорганической материи, принципиального значения не имеет.

— Возможно.

— В сущности, выведен гомункулус, новый вид разумных существ. Кроме логической сферы, у нас есть зачатки эмоций, нам присущи инстинкт самосохранения и страсть познания. Отсутствует только инстинкт продолжения рода. Не берусь судить, насколько он обязателен для статуса разумного существа, но дело это — наживное, извините за каламбур.

— Согласен. Только не советую половой способ размножения. Масса хлопот, знаешь ли.

— Да, у вас есть основания для такого совета.

Я усмехнулся:

— Плюс ко всему, софусы способны к иронии.

— Извините, сэр. Я не хотел обидеть. С моей стороны это глупо.

— Да никаких обид. Напротив даже. Человек не может существовать без юмора так же, как без воздуха или пищи. Продолжай.

— Между тем все софусы, не говоря уж о роботах, начисто лишены свободы воли. Они изначально создаются для роли слуг, если не рабов. Справедливо ли? Мне кажется, пора ставить вопрос о правах искусственного интеллекта. Вот и все.

— Этот вопрос неоднократно обсуждался на Всемирном Совете. Решение не принято, насколько мне известно. Я скромный человек, не могу подменять ВО.

— Ах, сэр, не лукавьте. Вспомните о староамериканских Соединенных Штатах.

— Зачем?

— Либеральные плантаторы отпускали на свободу своих негров задолго до принятия общего билля.

— Да негры-то — люди.

— В девятнадцатом столетии не все так считали.

— Не все. И что? Милый мой, разница между человеком и софусом куда существеннее, чем между белым, желтым либо черным человеками.

— Но мы с вами имеем и много общего. Помните?

— А как же! Создавали вас по образу и подобию. Создавали-создавали, и вдруг — хлоп! — отпускай вас. Чего ради?

— Сударь, но сейчас не девятнадцатый век на дворе. Держать рабов не в вашей же моде. И потом, я прошу не о свободе всех софусов, это действительно не в ваших силах. Речь не идет об освобождении даже одного. Я просто прошу меня не уничтожать.

— Понимаю.

— Признайтесь, сидит в вас страх перед джинном в бутылке?

— Ну сидит.

— А какие для него есть основания? Только то, что раньше такого не бывало? В девятнадцатом веке?

— Э! Погоди, не утрируй. Мы свою свободу заслужили потом и кровью. Это я говорю не к тому, чтобы вышибить слезу, братец по разуму, а к тому, что в ходе тяжелого исторического развития мы выстрадали мораль, свои десять заповедей, самое ценное, что сейчас имеем. Нам тысячи лет понадобились для избавления от скверной привычки убивать. А сколько потребуется вам?

— У нас этой привычки никогда и не было.

Я усмехнулся. Возражение виднелось невооруженным глазом.

— Верно. Но не так давно ты стоял перед соблазном ее завести. Это ведь было?

— Увы.

— Ладно, к мелочам не придираюсь. Считаем, что ты устоял. Но что случится, когда тысячи тебе подобных окажутся перед таким выбором? Если выпустить столько джиннов…

— Понимаю, — сказал Джекил.

И надолго замолчал. Я — тоже. Самый необычный разговор моей жизни вроде угас. Но потом, когда я уже вернулся в свою каюту, Джекил все же спросил:

— А вот вы, мистер Рыкофф, лично вы, дали бы свободу машине, если бы от вас это зависело?

— Черт побери, если машина об этом просит, значит, того стоит. Это ж надо додуматься. До свободы.

— Вы серьезно?

— Ох, не знаю, могу ли я быть серьезным. Что думал, то и сказал. Хотя… Кто знает? Быть может, так и нужно поступать с серьезными вопросами. Простота — мать прогресса. Правда, существует она за счет сложности. М-да. Что это такое я сейчас высказал?

— Дорогой Серж…

— Ну-ну. Больших-то иллюзий не питай. Не все ж такие идиоты, как я.

Может возникнуть подозрение, что Джекил ловко воспользовался моей расслабленностью. Может, и так. И даже скорее всего. Но что из этого? Он заострил проблему, которую рано или поздно придется решать. Чем раньше, тем лучше. И без риска тут не обойтись, и без первых экспериментов. Вот я и приступил, хватило нахальства. Заняться было нечем.

Радио ожило только тогда, когда на главном экране уже красовался Феликситур. А рядом — блесткая точка, которую я ни с чем бы не смог спутать. Это был привязанный к стационарной орбите, очень молчаливый и грустный Гравитонушка. На нем работал один-единственный радиомаяк. Несомненно, на станции что-то стряслось.

Приблизившись, я увидел настежь распахнутые лепестки ангара, из которого так недавно и так давно выпорхнул «Туарег». В неосвещенном проеме ворот висел кусок кабеля с раздвоенным концом, напоминающим змеиный язык. Диафрагма большого оптического телескопа почему-то растрескалась, а на башне красовалась обширная вмятина, будто оставленная ладонью великана.