Опытный аэродром: Волшебство моего ремесла. - Шелест Игорь Иванович - Страница 108

Зажужжала кофемолка, вкусно пахнуло кофейным ароматом. В руках у Нади появился стеклянный ковшик. Кинув в него несколько кусочков сахара, она наполнила его водой и, осторожно, не замутив воды, ссыпала ложечкой размолотый кофе. Шаг к плите, и чиркнула спичкой, поставила ковшик на слабый огонь. Движения её были легки, округлы, преисполнены той изумительной грации, которой она, быть может, в себе и не замечала. Он наблюдал за ней из угла кухни, сидя на табуретке, и думал: «Боже, боже мой, как она пленительно хороша!.. И даже в этой обстановке „прозы быта“, о которой сейчас так много пишут, спорят!..»

Надя почувствовала его взгляд и, смущённая, повернулась:

— Ну вот… А теперь можно немного и потанцевать… Кофе поспеет минут через двадцать.

И что только не творилось в тот миг в её глазах!.. И радость, и ласка, и нежность, и робость, и, кажется, укор себе!

О всех этих подробностях своего первого визита к Наде Жос теперь думал с величайшим благоговением, забывая минутами о тиранящей боли и призывая в помощь себе всё новые воспоминания.

Иногда вечерами они шли часа на два в Дом кино, забирались за деревянную переборку в ресторане и принимались что-то друг другу рассказывать, не отрываясь взглядом от искрящихся глаз, радуясь своему счастью. Они ни на кого не глядели и почти никого вокруг себя не замечали. Им всегда было вдвоём настолько интересно, что два-три часа пролетали, как пять минут. Официантка, появившись, приветливо ставила что-то на стол и с сочувственной улыбкой отходила, чтоб возникнуть уже со счётом. На них, очевидно, с соседних столиков пялили глаза те, которым в любой обстановке непроходимо скучно. Но они пребывали в своём собственном мире, в окнах напротив все более сгущались сиреневые сумерки, и только волшебство этой красочной бездонности нет-нет и привлекало их внимание.

Потом он провожал Надю домой. Они шли тихими переулками, и он читал, что приходило на память, а она поглядывала на него с теплотой, которая была для него ценней всех благ на свете.

Если мамы не было дома, он заходил к Наде. Но мамино отсутствие случалось редко. И, обыкновенно, попровожав друг друга, они целовались в тени дерева у подъезда, и Надя исчезала, не обернувшись. Он ещё долго потом вглядывался в её светившееся окно.

Потом ему вспомнился разговор с одним скульптором.

Они с Наденькой в тот день были на художественной выставке в Манеже. Внимание привлекла скульптура солдата. Обошли её кругом и опять разглядывали лицо воина. Надя тихонько сказала: «Как это Вихореву удалось положить печать близкого конца на это мужественное лицо?»

Чуть в стороне от скульптуры стоял её автор, и они подошли к нему.

— Солдат ваш должен умереть? — спросил Тамарин.

— По идее… да. Он ранен смертельно.

— Но смерти здесь нет, — возразил Тамарин, сжимая Наде руку. — Солдат в отчаянном порыве, хочет стрелять…

— Смерти и не должно быть! — подхватил скульптор с воодушевлением. — Солдат не знает, что она уже рядом!

— Пожалуй…

— Он всё ещё в азарте атаки…

Скульптор, совсем молодой человек, лет двадцати пяти, конечно же, не воевал. Войну видел только в кино. Откуда такая страстная убеждённость?.. Откуда эта глубокая проникновенность в состояние души смертельно раненного солдата?

Тамарин снова и снова вглядывался в скульптуру, переводил взгляд на её творца, ему хотелось разглядеть сердцевину этого самого редкостного дара — таланта. «Да, — думалось ему, — только таланту подвластно передать даже то, чего он сам не видел, не слышал. И передать живее, острей, обобщенней, куда более впечатляюще, чем это могло быть в реальности… „Талантливо воспроизведённый миг жизни приобретает вечность в искусстве!“

Там, на выставке, они и познакомились. Тамарин представил Вихореву Надю, а она не удержалась и с милой непосредственностью шепнула скульптору, что её друг, Георгий Тамарин, лётчик-испытатель, изобретатель, конструктор… Георгий тогда взглянул на неё, может быть, впервые с укором: «Зачем ты это, Надя?.. Это ведь к разговору не имеет никакого отношения!» А Вихорев воскликнул: «Наоборот!.. Это для меня необычайно важно!»

И, зажегшись идеей, скульптор схватил его за локоть:

— А вам, скажите, случалось чувствовать этот момент?!

— Пожалуй. — Он почему-то сразу понял, что имел в виду скульптор.

— Ну и как? — лицо скульптора напряглось.

— Так же. Вы это правильно передали. О смерти мысли нет. И боли не чувствуешь. Великое удивление, что ли, охватывает: «Как?.. Неужели?.. Не может быть?!»

— Но как всё-таки в вашем конкретном случае происходило? — глаза Вихорева за стёклами очков ещё более округлились.

— В конкретном?.. У меня, конечно, было не совсем это … Просто пришлось однажды сажать горящий самолёт — истребитель. Скольжу по земле с поломанным шасси, а огонь уже в кабине… Я — за пряжку ремней: штифт замка не выдёргивается… «Как?.. Неужели?.. И так вдруг нелепо?!» На мне горит одежда, пламя полыхает перед лицом, а я спокойно — так во всяком случае мне показалось, даже как будто замедленно, как на телеэкране выделяют острейшие моменты в матче, рассматриваю пряжку, Улавливаю, в чём дело, и выдёргиваю штифт… Фонарь уже раскрыт, я переваливаюсь за борт… Перекатываюсь, качусь по земле, пытаясь сбить с одежды пламя… А самолёт прополз ещё метров пятьдесят и взорвался…

И вот тут, после всех этих удивительно ясных подробностей, которые возникли у Тамарина в голове, он вдруг вспомнил о страшном падении…

Даже закрыл глаза и замотал чуть-чуть головой. Лежал так долго, напрягая память. Потом губы его исказились гримасой, отдалённо напоминавшей улыбку, и он прошептал:

— А что?.. И здесь так было… Выходит, я тогда скульптору не наврал… Даже Надю не вспомнил!.. Одна только мысль: КОЛЬЦО ! И тут же изумление: «Как?.. Неужели?.. Так нелепо?!»