Собрание ранней прозы - Джойс Джеймс - Страница 153

– Друзья, вы куда? А как насчет той партии, Крэнли?

Перекрикиваясь в вечерней тишине через двор, они стали сговариваться о партии в бильярд в отеле «Адельфи». Стивен продолжал путь один, выйдя на тихую Килдер-стрит. Напротив гостиницы «Под кленом» он остановился и снова стал терпеливо ждать. Название гостиницы, бесцветное полированное дерево, бесцветный и безразличный фасад кольнули его как чей-то презрительно-вежливый взгляд. Он с гневом смотрел в мягко освещенный холл гостиницы, рисуя в воображении гладкую и безмятежную жизнь населявших ее ирландских патрициев. Мысли их занимают военные поставки, управляющие поместьями – на дорогах страны им кланяются крестьяне – они знают названия разных французских блюд и отдают приказания своим кучерам крикливыми голосами, провинциальность которых пробивается сквозь накрепко заученный выговор.

Как пробиться ему к их сознанию, как подействовать на воображение их дочерей, прежде чем они зачнут от своих эсквайров, – чтобы они вырастили потомство не такое жалкое, как они сами. И в сгущающемся сумраке он чувствовал, как помыслы и желания народа, к которому он принадлежал, мечутся будто летучие мыши на темных деревенских проселках, под кронами деревьев и по берегам ручьев, над болотами и прудами. Женщина поджидала у дверей, когда Давин проходил ночью, она дала ему кружку молока и почти зазывала его к себе в постель – потому что у Давина были кроткие глаза того, кто может сохранить тайну. Но его женские глаза никогда не зазывали.

Кто-то крепко взял его под руку, и голос Крэнли сказал:

– Поелику трогаем.

Они зашагали молча к югу. Потом Крэнли сказал:

– Этот треклятый идиот Темпл! Клянусь Моисеем, когда-нибудь я этого парня прикончу.

Но гнева уже не было в его голосе, и Стивен спрашивал себя, вспоминает ли он, как она поздоровалась с ним в портике.

Они повернули налево и пошли дальше. Пройдя так некоторое время, Стивен сказал:

– Крэнли, у меня была сегодня неприятная стычка.

– С домашними? – спросил Крэнли.

– С матерью.

– Насчет религии?

– Да, – ответил Стивен.

Крэнли немного помолчал и спросил:

– А сколько лет твоей матери?

– Не так много, – ответил Стивен. – Она хочет, чтобы я причастился на Пасху.

– А ты?

– Не стану.

– А собственно, почему?

– Не буду служить, – ответил Стивен.

– Такое заявление уже делалось, – спокойно заметил Крэнли.

– А вот теперь снова делается, – произнес Стивен с жаром.

– Не горячись, старина. Ты дьявольски возбудимая личность, знаешь ли, – сказал Крэнли, крепче прижав к себе руку Стивена.

Эти слова его сопровождались нервным смешком; дружески и участливо он заглянул в лицо Стивену, говоря:

– Ты знаешь, что ты возбудимая личность?

– Уж как-нибудь знаю, – отвечал Стивен, тоже смеясь.

Их отчужденность последнего времени вдруг исчезла, и сознания их стали вновь близкими друг другу.

– Ты веришь в евхаристию? – спросил Крэнли.

– Нет, – сказал Стивен.

– Значит, ты отрицаешь эту веру?

– Я не верю, и я не отрицаю веры, – ответил Стивен.

– Сомнения бывают у многих, даже у верующих, но они их преодолевают либо отодвигают в сторону, – сказал Крэнли. – Или твои сомнения в этом пункте слишком сильные?

– Я не хочу их преодолевать, – отвечал Стивен.

Крэнли в минутном замешательстве извлек из кармана очередную фигу и было уже собрался ее сунуть в рот, когда Стивен остановил его:

– Не надо, пожалуйста. Ты же не можешь обсуждать эти вещи с набитым ртом.

Крэнли остановился под фонарем и при свете его оглядел фигу. Затем понюхал ее одной ноздрей и другой по очереди, откусил маленький кусочек, выплюнул его и наконец резко отшвырнул фигу в канаву.

– Изыди от меня, проклятая, в огнь вечный! – провозгласил он ей вслед.

Он снова взял Стивена под руку и двинулся дальше, говоря:

– Ты не боишься, что эти слова будут сказаны тебе в день суда?

– А что мне предлагается другой стороной? – спросил Стивен. – Вечное блаженство в компании нашего декана?

– Учти, что он будет среди прославленных.

– Еще бы, – не без горечи сказал Стивен, – такой блестящий, умелый, невозмутимый, а главное, проницательный.

– Любопытно, знаешь ли, – спокойно заметил Крэнли, – до чего твой ум насквозь пропитан религией, которую ты, по твоим словам, отрицаешь. А когда ты был школьником, ты верил? Держу пари, что да.

– Да, – отвечал Стивен.

– И был счастлив тогда? – мягко спросил Крэнли. – Более счастлив, чем, к примеру, сейчас?

– Я бывал часто счастлив и часто несчастен. Я был кем-то другим тогда.

– Как это кем-то другим? Что ты под этим понимаешь?

– Я хочу сказать, что я был не тем, какой я теперь, не тем, каким должен был стать.

– Не тем, какой ты теперь, и не тем, каким ты должен был стать, – повторил Крэнли. – А можно тебе задать один вопрос? Ты любишь свою мать?

Стивен медленно покачал головой.

– Я не знаю, что означают твои слова, – просто сказал он.

– Ты что, никогда не любил никого? – спросил Крэнли.

– Ты хочешь сказать, женщин?

– Я не об этом говорю, – сказал Крэнли более холодным тоном. – Я спрашиваю тебя: чувствовал ли ты когда-нибудь любовь к кому-нибудь или к чему-нибудь?

Стивен шел рядом со своим другом, угрюмо глядя себе под ноги.

– Я пытался любить Бога, – выговорил он наконец. – Кажется, мне это не удалось. Это очень трудно. Я старался сливать мою волю с волей Божьей миг за мигом, каждый миг. И вот это иногда удавалось. Пожалуй, я и сейчас мог бы…

Крэнли без обиняков перебил его:

– Твоя мать прожила счастливую жизнь?

– Откуда я знаю? – сказал Стивен.

– Сколько у нее детей?

– Девять или десять, – отвечал Стивен. – Несколько умерло.

– А твой отец… – Крэнли прервал себя на секунду – потом снова заговорил: – Я не хочу вмешиваться в твои семейные дела. Но твой отец, он был ведь, что называется, состоятельным человеком? Я имею в виду, когда ты еще подрастал?

– Да, – сказал Стивен.

– А кем он был? – спросил Крэнли, помолчав.

Стивен с готовностью начал перечислять занятия своего отца.

– Студент-медик, гребец, тенор, любитель-актер, горлопан-политик, мелкий помещик, мелкий рантье, пьяница, славный малый, отличный рассказчик, чей-то секретарь, кто-то на винном заводе, сборщик налогов, банкрот, а в настоящем певец собственного прошлого.

Крэнли засмеялся и, еще крепче прижав к себе руку Стивена, сказал:

– Винный завод – это здорово, черт возьми!

– Ну что ты еще хочешь знать? – спросил Стивен.

– А сейчас вы нормально обеспечены?

– А что, по мне не видно? – был резкий ответ.

– Итак, – протянул Крэнли задумчиво, – ты был рожден в лоне изобилия.

Он произнес эту фразу раздельно и громко, как часто произносил термины и технические выражения, словно желая дать понять слушателю, что он ими не вполне убежден.

– Твоя мать перенесла, должно быть, порядком страданий, – продолжал Крэнли. – И ты не хотел бы ее избавить от еще больших, даже если… Или хотел бы?

– Если бы я это мог, – сказал Стивен, – то это мне бы не стоило больших усилий.

– Так вот и сделай это, – сказал Крэнли. – Сделай, как ей хочется. Что тебе стоит? Раз ты это отрицаешь, это будет пустая форма, ничего больше. А ей ты этим успокоишь душу.

Он закончил речь и, поскольку Стивен не отвечал, остался в молчании. Затем, как бы выражая вслух ход своих мыслей, снова заговорил:

– В этой вонючей навозной куче, которую называют миром, все что угодно сомнительно, но только не материнская любовь. Мать производит тебя на свет, вынашивает в своем теле. Что мы знаем о ее чувствах? Но какие бы они ни были, они, по крайней мере, должны быть настоящими. Должны быть. Что все наши идеи, амбиции? Так, игра. Идеи! У этого блеющего козла Темпла тоже идеи. И у Макканна идеи. Любой осел на дороге думает, что у него есть идеи.

Стивен, пытаясь вслушаться в невысказанную речь за этими словами, нарочито небрежно сказал: