Дорога уходит в даль… В рассветный час. Весна (сборник) - Бруштейн Александра Яковлевна - Страница 134

Покраснев так, что даже шея становится у нее густорозовой, Тамара вынимает из конверта письмо и, прокашлявшись, совсем как в классе, перед тем как начать отвечать урок, читает внятно и выразительно:

– «Милостивый государь мой Иван Константинович! Покойный брат мой, генерал Хованский, Сергей Дионисиевич, умирая, назначил своей душеприказчицей супругу свою, Инну Ивановну Хованскую. Вскоре после смерти брата скончалась и Инна Ивановна. Перед смертью ей было угодно составить духовное завещание, по которому она передоверила Вам распоряжение ее денежными средствами и воспитание ее внуков, Тамары и Леонида…»

Тамара читает бегло, не запинаясь. Непонятно, почему Иван Константинович прерывает это чтение вопросом:

– Почерк-то разбираешь ты, птуша?

– Вполне! – отвечает Тамара, словно даже удивившись, и внезапно добавляет, сильно покраснев: – Мне тетушка тоже прислала письмо. Сегодня получила я его…

– А-а-а, – тянет Иван Константинович как-то неопределенно. – Ну, читай, птуша, читай дальше.

– «Вот уже почти четыре года Леонид и Тамара живут у вас, – читает Тамара. – Судя по справкам, мною полученным, отношение ваше к ним совершенно родственное и не оставляет желать лучшего…»

– Спасибо!.. – вдруг вырывается у Ивана Константиновича не то с горечью, не то с иронией.

– «Зато, – продолжает читать Тамара, – оставляет желать многого та обстановка, в какой живут и воспитываются эти дорогие мне дети. Тамара учится в провинциальном институте, Леня – в захолустной гимназии. А ведь брат мой, генерал Хованский, предназначал его для военной карьеры! Знакомства у детей, общество, в котором они вращаются, самые смешанные. Как далеко все это от той блестящей жизни, какая ожидала детей в доме их деда!..»

Тамара на минутку умолкает. Словно задумалась она над тем, что пишет ее «тетушка Евдокия Дионисиевна»…

– Что же ты остановилась, птиченька? – ласково спрашивает Иван Константинович.

И Тамара читает дальше:

– «Глубокоуважаемый Иван Константинович! Инне Ивановне угодно было назначить Вас опекуном внуков – на то была ее воля, спорить с этим нельзя. Однако с тем, как складывается жизнь моих внучатых племянников, я примириться не могу! Они – Хованские, они рождены для другого! Поэтому я предлагаю Вам следующее: пришлите детей ко мне в Петербург. Здесь Тамара будет учиться в Смольном институте. Леня поступит в какое-нибудь привилегированное дворянское учебное заведение, смотря по его склонностям и способностям. В моем доме они сразу вступят в тот блестящий светский круг, в каком им, Хованским, и надлежит вращаться. Я сама буду вывозить Тамару на балы. Со временем она выйдет замуж, Леня женится – все это совершится в тех высоких рамках, какие, несомненно, одобрил бы мой покойный брат, Сергей Дионисиевич. Опеку над детьми Вам придется передоверить мне – ведь Вам, пожилому человеку, она, вероятно, и в тягость. Не сомневаюсь в том, что денежные дела детей в полном порядке: Вы человек честный и порядочный…»

В этом месте у Ивана Константиновича начинает краснеть шея, он резко дергает плечом и даже невнятно бурчит себе под нос что-то вроде любимого присловья: «Черт побери мои калоши с сапогами»… Но он сдерживает себя.

И Тамара дочитывает письмо тетки:

– «Если Вы, государь мой Иван Константинович, пришлете ко мне детей теперь же, то они проведут лето на моей даче в Павловске. На август я, возможно, поеду полечиться за границу и, конечно, повезу туда и их. В ожидании Вашего ответа пребываю с полным уважением к Вам графиня Евдокия Дионисиевна Уварова, урожденная Хованская.

Тамара дочитала письмо. На балконе так тихо, словно никого здесь нет. Все сидят неподвижно и молчат.

Шарафутдинов сунулся было накрывать на стол к чаю, но сразу уловил, что он некстати, и исчез, даже не топая, – наверное, на цыпочках. (Мы с Леней уже не раз замечали, какой Шарафут чуткий и деликатный!)

– Яков Ефимович, – вдруг прерывает молчание Иван Константинович, – есть у тебя какие-нибудь мысли по поводу этого письма?

– Милый вы мой Иван Константинович… – начинает папа, глядя на старика с такой нежностью, что я впервые понимаю, как сильно любит папа своего старого друга. – Какие могут у меня быть мысли по поводу этого письма? Я ведь не урожденный Хованский. Не берусь я с такой графской легкостью и непринужденностью решать судьбы людей. Ведь тут судьба и Тамары, и Лени, и ваша – да, да, и ваша, Иван Константинович! Думаю я, что тут имеют слово – даже первое слово! – сами, так сказать, заинтересованные лица, Тамара и Леня…

– Вот и мне тоже хочется услышать, что они об этом думают! – подхватывает папину мысль Иван Константинович. – Птушечка, не секрет это: что именно тетка тебе в своем письме написала?

– Это уже не первое письмо… – угрюмо говорит вдруг Леня. – Второе. Первое было недели две назад.

– Разве? – говорит Иван Константинович каким-то неестественным, «нарочным» голосом. – Что же ты нам об этих письмах ничего не сказала?

– Да так как-то… не пришлось к слову, – отвечает Тамара почти таким же «нарочным» голосом. И, доставая из кармана два письма в таких же умопомрачительно сиреневых конвертах, Тамара равнодушно добавляет: – Тетушка пишет мне… Ну, в общем, то же, что и вам: про Смольный институт, про дачу в Павловске. Ну, еще и про то, – Тамара слегка понижает голос, – что она хочет вывозить меня на балы…

– Ну, и что же ты думаешь обо всем этом? – продолжает Иван Константинович все тем же странно-деревянным голосом.

Совершенно неожиданно Тамара плачет. И как плачет! Слезы бегут по ее лицу дождиком. Она всхлипывает, даже попискивает, жалобно, как малый ребенок.

– Дедушка, миленький, дорогой! Вы же знаете, дедушка, как я… как я вас люблю! Ну просто очень, очень, очень… Дедушка, вы мой самый дорогой!..

До этой минуты я, признаюсь, сидела в страхе. А вдруг, думала я, Тамара обрадуется предложению тетки? Ведь графский дом. Смольный институт. Блестящее общество. Графиня Уварова. Дача в Павловске. Поедем за границу! Все это – я же знаю – Тамара обожает, считает высшим счастьем жизни… Я боялась, что Тамара кинется, как голодная, на эти приманки и уедет от Ивана Константиновича. Мне самой было бы не так уж грустно расстаться с Тамарой – хоть на всю жизнь! Но просто невыносимо думать, что Тамара может забыть, как Иван Константинович привез к себе ее и Леню, незнакомых детей, как любил их! Но этот страх оказался напрасным: Тамара любит Ивана Константиновича, она его ни на кого не променяет!

Тамара все плачет: «Дедушка, дорогой мой!» Она прижимается к нему, словно боится, как бы он не послушался этой тетки и не отправил их – Тамару и Леню – в Питер!

А Иван Константинович – ох, и недогадливый! – не понимает этого. Обнимая Тамару, гладя ее растрепавшиеся волосы, он вдруг берет ее за подбородок, поднимает к себе ее лицо и, глядя прямо в красивые плачущие глаза, спрашивает тихо и печально:

– Значит, уедешь? Да?

Ну какой непонятливый! Разве он не видит, как она плачет, как она обнимает его: «Дедушка, дорогой! Ужас, как я вас люблю!» Ведь совершенно ясно: она любит его, она не променяет его ни на какую тетку!

Но тут Тамара начинает бормотать сквозь слезы что-то совсем неожиданное:

– Дедушка, ведь она правду пишет. Конечно, в Петербурге и институт другой, и общество другое! И балы, дедушка!.. И потом, ведь я вправду скоро буду совсем большая, а за кого мне здесь выйти замуж? За Андрея-мороженщика? Вы же сами понимаете это, дедушка, правда?

– Понимаю, птиченька, понимаю… – кивает Иван Константинович.

– И вы не сердитесь на меня, дедушка, правда?

– Не сержусь, птуша.

– И горевать не будете, когда я уеду?

– Постараюсь, птуша, постараюсь… – И Иван Константинович беспомощно озирается на нас.

– Нет, вы мне обещайте, что не будете горевать!

Иван Константинович, ссутулившись в своем кресле, как-то осунулся, словно постарел на глазах.