Бессонница (др.перевод) - Кинг Стивен - Страница 78

Луиза перевела дух.

– Он начал оправдываться и мямлить что-то, и я даже подумала, что он собирается извиниться. Но тут вернулась Дженет, и вот тогда и случилось самое страшное. Она спросила меня, где бриллиантовые серьги, которые они подарили мне на Рождество. Я слегка растерялась от такой неожиданной смены темы и первые пару секунд даже сказать ничего не могла, так что и вправду можно было подумать, что выжила из ума. Потом я все-таки сообразила, о чем она говорит, и сказала, что они, как всегда, лежат на фарфоровом блюдечке на шкафу у меня в спальне. У меня есть шкатулка для драгоценностей, но эти серьги и еще несколько украшений я туда не убираю. Они такие красивые, что мне порой хочется просто на них смотреть-полюбоваться. К тому же бриллианты там крошечные, и я не думаю, что кто-то вломится ко мне, чтобы их украсть. И обручальное кольцо, и камею из слоновой кости, которые я храню в том же блюдечке. Не такие уж это и ценности.

Луиза грустно взглянула на Ральфа, и он снова взял ее за руку.

Она улыбнулась и глубоко вздохнула.

– Для меня это так тяжело.

– Если не хочешь рассказывать дальше…

– Нет, я хочу рассказать… впрочем, я мало что помню. Это было так ужасно. Понимаешь, Дженет сказала мне, что знает, где я их держу и что их там нет. Кольцо есть, камея есть, а вот сережек нету. Я пошла проверить – она оказалась права. Мы перерыли весь дом, но ничего не нашли. Серьги исчезли.

Теперь Луиза вцепилась в руку Ральфа двумя руками. Она не смотрела ему в глаза – она говорила куда-то в молнию у него на куртке.

– Мы вытащили всю одежду из шкафа… Гарольд отодвинул сам шкаф от стены, мы посмотрели за ним… под кроватью и под диваном… и каждый раз, когда я смотрела на Дженет, она таращилась на меня этаким сахарно-приторным взглядом. Мягким таким, как подтаявшее масло. И ей даже не нужно было ничего говорить. Я и так понимала, что она хотела сказать. И она, кстати, знала, что я это знаю. Теперь видите? – говорил этот взгляд. Теперь вы сами должны понять, что доктор Литчфилд был прав, когда позвонил нам с Гарольдом, и мы с Гарольдом были правы, когда назначали эту встречу. Потому что вам необходим должный уход. И в Ривервью-Эстейтс вам его обеспечат. А уход вам действительно необходим, и то, что случилось, – лишнее тому подтверждение. Вы потеряли такие красивые сережки, мы их вам на Рождество подарили… у вас серьезные нарушения когнитивной способности. Этак вы скоро пожар тут устроите, забудете выключить духовку или фен уроните в ванную.

Луиза снова расплакалась, и Ральфу было больно на это смотреть. В этих слезах было отчаяние, глубокое отчаяние человека, которому стыдно до самой глубины души. Луиза спрятала лицо у него на груди. Он обнял ее. Луиза, подумал он. Наша Луиза. Но нет; ему больше не нравилось это макговернское выражение. Впрочем, оно и раньше ему не нравилось.

Моя Луиза, мысленно поправился он, и мир вокруг снова наполнился красками. Звуки обрели новую глубину и объем. Ральф посмотрел на свои руки и на руки Луизы. Вокруг них мерцали красивые серо-голубые нимбы цвета сигаретного дыма. Ауры вернулись.

3

– Тебе надо было их выгнать, как только ты поняла, что исчезли сережки, – услышал он свой голос, и каждое слово звучало отдельно и четко и было великолепно, как чистая молния, как прозрачный кристалл хрусталя. – Сразу же гнать их из дома.

– Да, теперь-то я понимаю, – сказала Луиза. – Она просто ждала. Ждала, что я обязательно совершу промах. И, разумеется, дождалась. Но я была так расстроена… сначала этими перепирательствами по поводу поездки в Бангор, в этот проклятый Ривервью. Потом, когда я узнала, что мой доктор выболтал им такое, о чем не имел права болтать… И в довершение ко всему, я потеряла сережки – самое ценное из всего, что у меня было. И знаешь, что меня добило? Что именно она обнаружила пропажу. Так что вовсе неудивительно, что я растерялась и не знала, что делать. Разве я виновата?

– Нет. – Ральф поднес ее руки к губам, и для него их движение в воздухе прозвучало как приглушенный шорох ладони, скользящей по шерстяному одеялу. Он ясно увидел светящийся отпечаток своих губ на тыльной стороне ее правой перчатки, проявившийся на мгновение в голубом поцелуе.

Луиза улыбнулась.

– Спасибо, Ральф.

– Не за что.

– Ты, наверное, уже догадался, чем все закончилось? Джен сказала: «За вами действительно нужно присматривать, мама Луиза. Доктор Литчфилд говорит, что вы уже в том возрасте, когда человек не способен как следует сам о себе позаботиться. Поэтому мы и подумали о Ривервью-Эстейтс. Может, мы были слишком напористы. Но это лишь потому, что нельзя терять время. И теперь вы сами видите почему».

Ральф поднял глаза к небу. Сейчас оно было похоже на безбрежный поток зеленовато-синего огня, а облака – на хромированные дирижабли, плывущие в этом потоке. Потом он перевел взгляд на подножие холма. Розали лежала на прежнем месте. Темно-серая веревочка, что поднималась от кончика ее морды, легонько покачивалась на прохладном октябрьском ветру.

– И вот тогда меня понесло… я буквально взбесилась. – Луиза улыбнулась, и Ральф подумал, что это – ее первая за сегодняшний день улыбка, в которой было веселье, а не какие-то другие, далеко не такие приятные чувства. – Нет… я не просто взбесилась. Я взорвалась. Если бы в этот момент меня видел мой внучатый племянник, он бы сказал: «Баба Луиза грохочет, как бомба».

Ральф рассмеялся. Луиза тоже; но ее смех получился немного натянутым.

– Но что меня больше всего разозлило… Дженет знала, что именно так и будет. Она хотела, чтобы я загрохотала, как бомба, потому что потом – и она это знала – я бы чувствовала себя виноватой. И я действительно чувствую себя виноватой. Я стала орать. Я сказала, чтобы они убирались к чертовой матери из моего дома. У Гарольда был такой вид, как будто ему хотелось провалиться сквозь землю… он всегда как-то теряется, когда на него орут… а Дженет просто сидела, сложив руки на коленях, и улыбалась. И даже кивала головой, как бы говоря: «Все правильно, мама Луиза. Продолжай в том же духе, выпусти весь накопившийся яд, а потом ты, может быть, успокоишься и все же послушаешь голос разума».

Луиза перевела дух.

– А потом что-то произошло. Я, правда, не знаю что именно. Это было не в первый раз, но в этот раз было гораздо хуже. Это было похоже… ну, я не знаю… на приступ. Какой-то припадок, что ли. В общем, я вдруг увидела Дженет… но не так, как мы видим обычно, а по-другому… и это было так страшно. И я что-то такое сказала, что наконец ее проняло. Я не помню, что именно, и не хочу вспоминать, я знаю только, что ее сахарная улыбочка, которую я так ненавижу, мгновенно стерлась. Она бросилась вон из дома, схватил Гарольда за руку. На самом деле она буквально тащила его за собой. Последнее, что я помню, как она сказала, что они мне позвонят – попозже, когда у меня прекратится истерика и я не буду бросаться такими кошмарными обвинениями в адрес людей, которые меня любят.

Луиза опять помолчала.

– После того как они ушли, я чуть-чуть посидела в доме, а потом пошла в парк. Иногда просто посидишь на солнышке – и тебе сразу становится лучше. Я зашла в «Красное яблоко», перекусила, и вот тогда мне и рассказали, что вы с Биллом поссорились. Вы что, совсем разругались?

Ральф покачал головой:

– Да нет, я думаю, мы помиримся. Мне он действительно нравится, Билл, но…

– Но, когда с ним общаешься, нужно быть осторожным, – закончила за него Луиза. – И еще я бы тебе посоветовала не принимать слишком близко к сердцу все, что он говорит.

Ральф сжал ее руки.

– Для тебя это тоже хороший совет, Луиза. Не принимай слишком близко к сердцу то, что случилось сегодня утром.

Она вздохнула:

– Может быть, но это очень непросто, Ральф. В конце я говорила какие-то совсем уже страшные вещи. Ужасные вещи. И эта ее улыбочка…

В сознании Ральфа как будто вспыхнула радуга, и он сразу все понял. В сиянии этой радуги ему открылась одна очень важная вещь – предопределенная и очевидная одновременно. Он увидел Луизу всю целиком в первый раз с той минуты, когда ауры вернулись к нему… или он вернулся к ним. Она сидела в дрожащем шаре прозрачного серого света, он был как туман ранним летним утром, которое обещает быть солнечным и погожим. Этот свет превращал ее из обычной женщины – той самой женщины, которую Билл Макговерн называл «наша Луиза» – в некое недосягаемое, совершенное существо… неземной красоты.