Бессонница (др.перевод) - Кинг Стивен - Страница 162

– О чем это он? Ты что-нибудь понял?

Ральф покачал головой. Он не знал, совершенно точно не знал, но почему-то чувствовал, что должен знать. Шрам у него на руке вдруг как будто нагрелся. Такое иногда случалось – ощущение, похожее на чесотку, только где-то внутри.

– Долгосрочники, – задумчиво проговорила Луиза. – Может быть, он имел в виду нас, а, Ральф? В конце концов мы уже далеко не свежевылупившиеся цыплята, правильно?

– Может быть, именно это он и имел в виду, – согласился Ральф, но ему почему-то казалось, что Дор говорил о другом… и глаза Луизы говорили о том, что и она это знает.

2

В тот самый день, когда Ральф с Луизой произносили слова: «Да, я согласен/согласна», попрошайка с ярко-зеленой аурой – тот, у которого и вправду был дядя в Декстере, хотя он и не видел своего алкаша-раздолбая-племянника уже пять лет, если не больше – брел по Строуфорд-парку, жмурясь от яркого снега, ослепительно блестевшего на солнце. Как обычно, он собирал пустые бутылки и банки. Главное, чтобы хватило на пинту виски – этого будет вполне достаточно, – хотя пинта вина «Ночной поезд» его бы тоже вполне устроила.

Он заметил яркий отблеск металла на снегу рядом с мужским туалетом. Может быть, это просто солнце отразилось от бутылочной пробки, но такие вещи надо проверять. Это мог быть четвертак… хотя отблеск был золотистым. Он…

– Святой Иуда, – воскликнул пьянчужка, поднимая с земли обручальное кольцо. Оно было широкое и наверняка золотое. Он рассмотрел его повнимательнее и увидел на внутренней стороне гравировку: ЭД – ЭД, 8-5-87.

Пинта. Да какая, к черту, пинта?! Эта штучка потянет на целую кварту. Даже на несколько кварт. Может быть, этого хватит вообще на неделю.

Переходя улицу на перекрестке Витчам и Джексон – это было то самое место, где Ральф однажды чуть не упал в обморок, – бродяга не заметил приближающийся автобус. Водитель увидел его и ударил по тормозам, но из-под колес вылетел кусок льда.

Бродяга так и не узнал, что его ударило. Он раздумывал, что лучше взять – «Старую ворону» или «Старого деда», – а потом вдруг провалился в темноту, ту самую, что поджидает всех нас. Кольцо упало в канаву и исчезло в канализационной трубе, где и осталось очень надолго. Но не навсегда. В Дерри все, что исчезает в канализационных трубах, имеет неприятную привычку когда-нибудь находиться.

3

Ральф с Луизой жили счастливо, но, конечно, не вечно.

В мире краткосрочников вообще нету никаких «вечно» – к счастью, или к несчастью, – и Клото с Лахесисом прекрасно об этом знали. Ральф с Луизой действительно жили счастливо, но это длилось очень недолго. Никто из них не говорил друг другу, что это были самые счастливые годы в их жизни, потому что они оба помнили своих первых супругов и вспоминали о них с любовью и нежностью, но в глубине души они и вправду считали годы, прожитые вместе, самыми счастливыми. Ральф вовсе не был уверен в том, что последняя любовь – самая яркая, но он твердо верил, что она – самая добрая и спокойная.

«Наша Луиза» – частенько говаривал он. И смеялся. Луиза делала вид, что сердится, но именно делала вид; она же видела, как он на нее смотрит, когда произносит эти слова.

В первое рождественское утро их совместной жизни (они переехали в маленький домик Луизы, а дом Ральфа выставили на продажу) Луиза подарила ему щенка гончей.

– Она тебе нравится? – спросила она с беспокойством в голосе. – Я не хотела ее покупать, милая Эбби говорит, что нельзя дарить домашних животных, но она выглядела так мило в витрине зоомагазина… и она была такая грустная. Если она тебе не понравилась или ты просто не хочешь возиться с ней и вытирать за ней лужи, то так и скажи. Мы найдем, кому…

– Луиза, – перебил ее Ральф, пытаясь саркастически приподнять брови в духе Билла Макговерна, – ты захлебываешься словами.

– Да?

– Ага. Ты всегда так разговариваешь, когда нервничаешь, но сейчас я не вижу причин для нервов. Мне она очень нравится. Я ее уже обожаю. – И это была чистая правда. Он почти сразу влюбился в этого черно-коричневого щенка.

– Как мы ее назовем? – спросила Луиза. – Есть какие-нибудь идеи?

– Разумеется, – сказал Ральф. – Розали.

4

Следующие четыре года были хорошими и счастливыми и для Элен и Натали Дипно. Какое-то время они скромно жили в квартире в муниципальном доме в восточной части города, поскольку зарплата библиотекаря не позволяла особенно шиковать. Они продали дом на Харрис-авеню, но почти все деньги ушли на оплату счетов. А потом, в июне 1994-го, Элен неожиданно получила страховку… только у этой неожиданности было вполне определенное имя. Джон Лейдекер.

Сначала Большая Восточная страховая компания отказалась выплачивать страховку за жизнь Эда Дипно, потому что, как им казалось, это было самоубийство. Но потом – после долгих разговоров и перепирательств – они все-таки выплатили Элен солидную сумму, благодаря стараниям Говарда Хаймана, хорошего приятеля и партнера по картам Джона Лейдекера. Когда Хайман не резался в покер, он работал адвокатом и находил несказанное удовольствие в том, чтобы выигрывать дела у страховых компаний.

Лейдекер снова встретился с Элен у Ральфа с Луизой в феврале 1994-го и был просто ею очарован («Это была не совсем любовь, – говорил он потом Ральфу с Луизой. – Хотя, учитывая, как все сложилось, может быть, и совсем»). Он представил ее Хайману, потому что ему показалось, что страховая компания хочет ее надуть, мягко говоря. «Он был не просто самоубийцей, он был сумасшедшим», – сказал он тогда и еще долго придерживался этой точки зрения, даже после того, как Элен вручила ему его шляпу и указала на дверь.

После грандиозного шоу, в котором Говард Хайман грозил выставить Большую Восточную этаким злобным дяденькой, отнимающим леденцы у младенцев, Элен получила чек на семьдесят тысяч долларов. В конце осени 94-го она потратила большую часть этих денег на покупку дома на Харрис-авеню; он располагался всего в трех домах от ее предыдущего жилища – прямо напротив дома Хариет Бенниган.

– Я не была по-настоящему счастлива на восточной стороне, – сказала она однажды Луизе. Это было в ноябре, они шли из парка, и Натали сидела в своей коляске и мирно спала, ее присутствие выдавал только розовый кончик носа и морозный парок дыхания, вырывавшийся из-под большой лыжной шапки, которую Луиза связала ей самолично. – Я мечтала о Харрис-авеню. Безумство какое-то, правда?

– По-моему, мечты вообще не бывают безумными, – ответила Луиза.

Элен и Джон Лейдекер встречались почти все лето, но ни Ральф, ни Луиза особенно не удивились, когда этот роман закончился, сразу после Дня Труда, а может быть, еще раньше – когда Элен начала носить розовую треугольную булавку на своих строгих библиотекарских блузках с высоким воротником. Может быть, они не удивились потому, что были уже слишком старыми, чтобы вообще чему-либо удивляться, а может быть, на каком-то глубинном уровне они продолжали видеть ауры, которые приоткрывали им двери в потайной город скрытых намерений, затаенных мотивов и замаскированных планов.

5

Когда Элен вернулась обратно на Харрис-авеню, она стала обращаться к Ральфу с Луизой, чтобы они посидели с Натали, и им это очень нравилось. Для них Натали была тем ребенком, который мог бы появиться у них, если бы они поженились лет на тридцать раньше, и в самые холодные и самые пасмурные зимние дни им становилось теплее и светлее, когда Элен приводила к ним Натали, похожую на миниатюрную копию новогоднего дирижабля в ее ярко-розовом комбинезоне с варежками, свисавшими из рукавов. Она входила в прихожую и радостно сообщала:

– П’ривет, Яльф! П’ивет, Юиза! Я п’ишла к вам в гости!

В июне 1995-го Элен купила подержанный «вольво». На заднее стекло она прилепила наклейку с надписью: МУЖЧИНА НУЖЕН ЖЕНЩИНЕ, КАК РЫБЕ ЗОНТИК. Это тоже не особенно удивило Ральфа, но всякий раз, когда он видел эту наклейку, ему становилось грустно. Иногда ему казалось, что самое неприятное из того, что осталось у Элен после Эда, как раз и было это высказывание – в сущности, горькое и совсем не смешное, – и когда Ральф его видел, он всегда вспоминал, как выглядел Эд в тот день, когда он шел бить ему морду от стоянки «Красного яблока». Как Эд сидел без рубашки под струями воды из поливалки. Как у него на очках краснели мелкие капельки крови. Как он наклонился вперед, глядя на Ральфа честными умными глазами, и сказал, что с глупостью можно мириться, но до определенных пределов.