Схватка за Амур - Федотов Станислав Петрович - Страница 97

– Хорошо, – после паузы отозвался Николай Николаевич.

В голосе его Катрин не услышала ни радости, ни удовлетворения, и это ее огорчило. Как раз в этот момент на солнце набежало облако, и сияние черного ангела исчезло – муж сразу стал обычным человеком, и все в кабинете – малоинтересным и даже скучным. И это ее тоже огорчило да так, что к глазам подступили слезы.

– Да, забыл тебе сказать, – Николай Николаевич подошел к столу, зачем-то с места на место переложил бумаги: видимо, чувствовал себя неловко после столь странного разговора, – у нас сегодня обедают необычные гости – Жамсаран Бадмаев и Доржи Банзаров.

– Банзарова я знаю. Ты его пригласил на службу чиновником особых поручений.

Перед мысленным взором Екатерины Николаевны промелькнул образ высокого красивого бурята, всегда подчеркнуто вежливого и идеально одетого. Он появился в Главном управлении в позапрошлом году. Муж рассказал ей, что Банзаров – сын отставного пятидесятника Ашебагатского казачьего полка Банзара Боргонова, окончил атаманское училище, затем русско-монгольскую школу в Кяхте; по ходатайству генерал-губернатора Руперта был принят в казанскую гимназию, закончив которую с золотой медалью, поступил не куда-нибудь, а на философский факультет Казанского университета, где имелся восточный разряд. Ее, помнится, поразило, что сын народа, считавшегося в Европе чуть ли не диким, знал в совершенстве монгольский, калмыцкий, маньчжурский, санскрит, турецкий языки, свободно читал на немецком, английском, французском и латинском и защитил диссертацию на степень кандидата по татаро-монгольской словесности.

– Да. Высокообразованный бурят. Я думал, что он будет хорошо защищать бурят, да и не только бурят, но и тунгусов, от произвола наших чинодеров, которые любят показать свое превосходство над «инородцами». И, должен сказать, не ошибся.

– У тебя этим Струве занимался…

– И у него неплохо получалось. Но, мне кажется, будет лучше, когда буряты увидят, что один из них, получив образование, стал государственным человеком. Значит, и другие могут! И будут открываться бурятские и тунгусские школы, а потом и гиляцкие, и мангунские, и для других амурских народов – ведь ребятишек способных и даже талантливых много не только у русских.

Муравьев загорелся, глаза заблестели, из них напрочь улетучилась настороженная холодность, совсем недавно заморозившая доверительный разговор.

– Ты у меня романтик! – с ноткой восхищенной грусти воскликнула Екатерина Николаевна. – Дай бог, чтобы это сбылось!

– Дай бог! – как эхо, откликнулся муж. Он поднял глаза выше головы Катрин, и взгляд его улетел далеко-далеко…

– Ну, а второй бурят, Бадмаев? Он ведь тоже бурят?

Вопрос вернул Муравьева к действительности.

– Тоже. И тоже весьма образованный. Жамсаран Бадмаев, несмотря на молодость, уже врач тибетской медицины, учился в Лхасе и успел стать известным, благодаря своему искусству. Он из агинских кочевых бурят. Недавно вернулся в Верхнеудинск, и я решил взять его с собой в Петербург. Пускай с ним познакомятся ученые врачи. Может, он у них поучится, может, они у него…

Обед получился чрезвычайно интересным. Впрочем, все, кто хоть раз удостаивался отобедать у генерал-губернатора, находили муравьевские застолья весьма необычными; во всяком случае они никогда не сводились к тривиальному поглощению пищи. Ни одна сколько-нибудь заметная фигура, появлявшаяся в Иркутске, будь то путешественник, ученый, художник или артист, не миновала Дворца – вот так, не иначе как с большой буквы, жители города именовали генерал-губернаторский дом. Ну, а известные иркутяне были, можно сказать, завсегдатаями обедов.

На этот раз за столом кроме Муравьевых и гостей-бурят собрались Элиза, два Михаила – Корсаков и Волконский, Струве, Сеславин, Ахте, Штубендорф и два священнослужителя – архиепископ Иркутский и Нерчинский Нил и духовник Муравьевых протоиерей Спасской церкви Громов. Все, затаив дыхание и забывая о еде, слушали рассказы: сначала Доржи Банзарова – про Чингисхана, затем Жамсарана Бадмаева – о тайнах и возможностях тибетской медицины. В качестве примера таких возможностей Бадмаев привел случай с раненым русским в Маймачине.

– Ко мне в гостиницу пришел молодой монгол Отбаяр, – рассказывал Жамсаран на довольно приличном русском языке. Правда, очень короткими предложениями, а если возникали трудности с какими-то словами, ему помогал Доржи, прекрасно говоривший по-русски. – Охотник. Попросил о помощи. Повел к себе в юрту. Там на кошме лежал раненый. Совсем раздетый. В беспамятстве. Голова перевязана. Отбаяр сказал, что нашел его в степи, в снегу. Много-много дней назад. Сколько точно – не мог сказать. Считать не умеет. Китайским властям ничего не сказал. Не любит китайцев, а китайцы не любят русских. Отбаяр хотел тайно перевезти русского через границу, но побоялся. Правильно сделал: раненого трогать нельзя было, мог умереть. Рана опасная – в голову, пуля повредила мозговую ткань, русский потерял память и речь.

– Простите, уважаемый Жамсаран, – неожиданно перебил Штубендорф. – Будьте любезны уточнить: в какую часть головы попала пуля.

Бадмаев пристально посмотрел на Юлия Ивановича – тот сидел напротив, через стол, – подумал и сказал:

– Я понял: ты – врач. Но такие раны лечить не умеешь. Пуля вошла сзади в левый висок. Под острым углом. Задела мозговую ткань и вышла через лоб. Чуть-чуть круче – русский был бы убит. – Жамсаран сделал паузу и обвел глазами сидящих за столом. Все напряженно ждали. – Ему никто не мог помочь. Только я. Отбаяр правильно пришел ко мне. В Тибете я изучал воззрения Мадхьямики, трактат Чжуд-Ши и многое другое, чему нет названия в русском языке. Я знал, что нужно делать, и я сделал это. Раненый заговорил, и память скоро вернется к нему.

Элиза, слушавшая очень внимательно, вдруг взволновалась и умоляюще обратилась к Бадмаеву:

– Месье Бадмаев, он сказал, как его зовут?

– Уважаемый Жамсаран, – вмешался и Муравьев. – Вы не заметили у него каких-то отметин? Шрамов, родимых пятен?

Бадмаев повернулся к Элизе:

– Отвечаю тебе. Его зовут Иван. Больше не сказал ничего.

– Иван! Ванья! – воскликнула Элиза. – Это он!

Бадмаев повернулся к генерал-губернатору:

– Отвечаю тебе. Есть шрам. На плече. От пули. Теперь будут на виске и на лбу. Шрамы воина.

– Точно, Иван! – выдохнул Муравьев. – Слава богу, нашелся Иван Васильевич!

По застолью пронеслось оживление. Все обрадованно запереглядывались, заулыбались: среди присутствующих не было никого, кто бы не знал Ивана Васильевича. Элиза заплакала:

– Живой!.. – Екатерина Николаевна стала ее утешать.

Только Банзаров и Бадмаев сидели с непроницаемыми лицами.

– Спасибо, уважаемый Жамсаран, – спохватился генерал-губернатор. – Благодарю за спасение дорогого нам всем человека, за известие о нем. Господа, предлагаю тост за выдающегося лекаря Жамсарана Бадмаева. Он едет со мной в Петербург и, думаю, удивит своим искусством врачевания просвещенный мир.

Все мужчины, кроме священнослужителей, встали и чокнулись с Бадмаевым. Он с достоинством принял здравицы в свою честь, но пить не стал: показал на свое оранжевое одеяние ламы и развел руками – нельзя.

А генерал-губернатор извинился, вызвал из-за стола Корсакова, Струве и Волконского и увел их в кабинет.

– Господа, друзья мои, – сказал он, сияя глазами, – вы и представить не можете, как я рад, что Иван нашелся.

– А мы-то как рады, Николай Николаевич! – Восторженный Миша Волконский, не спрашивая разрешения, обнял Муравьева и тут же смутился: – Простите великодушно…

– За что же прощать?! Я сам вас на радостях обниму! – Генерал действительно обнял каждого. – Однако к делу, господа. Сей же час после обеда вы трое составьте бумагу китайскому гусайде [84] в Маймачине с требованием вернуть беглого Ивана Лукашкина и дайте подробное описание Вагранова. Я подпишу, и ты, Миша, – Муравьев кивнул Волконскому, – поскачешь в Кяхту. Передашь Ребиндеру мое указание немедленно связаться с гусайдой и разыскать «беглеца». Заполучив Ивана, привезешь его в Иркутск со всеми предосторожностями.