Схватка за Амур - Федотов Станислав Петрович - Страница 84

– Да как же я могу? – удивился Николай Николаевич. – Я и вам-то запретить не имею права, разумеется, при условии, что вы ведете себя благопристойно и не позорите звания чиновника. Случись же что-нибудь наоборот, я просто уволил бы вас сей же час и дело с концом! И чем вам приемы и балы не по нраву? Вас как-то не так воспринимают?

Молчанов мучительно покраснел.

– Меня никак не воспринимают, – выдавил он. – Я рядом с Леной – пустое место!

– А что же Елена Сергеевна? – поинтересовалась Екатерина Николаевна, присутствовавшая при разговоре. – Она что, не понимает, что мужа нельзя подвергать такому унижению?

– Мне кажется, она понимает, но ничего не может с собой поделать. У нее просто закружилась голова оттого, что ее принимают как княжну, а не дочь каторжанина. Она летит, как мотылек на свечу, а остановить ее некому. Моих увещеваний она не слышит! А кроме того… – Дмитрий Васильевич запнулся, опустил глаза, и Муравьев мгновенно понял его, потому что не столь уж давно и сам переживал нечто подобное: у молодого чиновника нет таких денег, чтобы обеспечить частые выходы «в свет» красавицы жены, а появление ее на балах даже дважды в одном и том же платье смерти подобно.

Он оказался прав – насчет отсутствия денег, но категорически не согласился с Екатериной Николаевной, когда она предложила дать Дмитрию Васильевичу какую-то сумму взаймы.

– Это – не выход, а ловушка. Жить в долг – дорога в пропасть.

Екатерина Николаевна вызвалась поговорить с Леной, и та некоторое время отказывалась от развлечений, а тут на тебе – приглашение на царский бал.

– С ума сойти! – только и сказал Николай Николаевич. – Бедный Молчанов!

Не знал и знать не мог Николай Николаевич, что всего через шесть лет Дмитрий Васильевич действительно сойдет с ума и преждевременно уйдет из жизни. Может быть, не выдержит склонности к разорительным развлечениям своей легкомысленной супруги, а может, по другой, весьма значимой для его репутации причине, а именно – став невольной жертвой войны между генерал-губернатором и миллионщиком Занадворовым. Скрупулезно выполняя поручение Муравьева по сбору компрометирующих золотопромышленника материалов, он будет обвинен Занадворовым в получении взятки. Муравьев возьмет его под защиту, приказав посадить своего недруга в крепость, однако тот не напрасно говорил, что «утопит генерал-губернатора в золоте», – Сенат золотопромышленника оправдает, а на молодого чиновника непосильным грузом ляжет печать мздоимца. Печать, тяжести которой не выдерживает ни один совестливый человек.

Впрочем, не исключено, что в гибели молодого чиновника повинны обе причины, а какая из них больше – уже не суть важно.

Ради справедливости следует сказать, что в истории с Занадворовым пострадал и сам генерал-губернатор: недруги – а их у него всегда было немало как в Сибири, так и в столице – постарались выставить его самодурствующим деспотом, не считающимся с законами, и в какой-то мере оказались правы. Правда, на служебном положении Муравьева это никак не сказалось, а вот на семейном…

Но не будем слишком забегать вперед.

Собственно, не о Молчанове вспомнилось Николаю Николаевичу в связи с «мужицким балом». Молчанов – это так, небольшая деталь, главное было в приглашении на бал именно его, Муравьева, с супругой . И в том, что случилось на этом балу.

А случился ни много ни мало тихий скандал. С участием самого императора. Ну, тихий лишь для окружающих – Николай Николаевич склонен был считать его слишком громким, с ужасом ждал страшных последствий, но, к великому его изумлению, ничего подобного не произошло.

Николай Павлович подошел к Муравьевым, когда они, войдя в Гербовый зал, довольно-таки растерянно озирались, оказавшись среди широкой колонны разносословных пар, шествующих по периметру зала мимо скульптур древнерусских воинов со знаменами, как бы охраняющих вход, и далее – вдоль ряда огромных позолоченных колонн с французскими окнами между ними. Мундиры, фраки, сюртуки… шелк, бархат, кружева платьев… блеск и сиянье золотого шитья, орденов, драгоценных камней и жемчуга… одуряющие ароматы парфюмов… шорох подошв и перестук каблучков по паркету… И несмолкаемый говор… говор… говор… как будто тут и там перекатывались по камням струи горного потока…

– Муравьев!

Император не просто подошел, а словно возник из глубины этого шествия, в глазах Муравьевых невольно став как бы порождением и средоточием его. Белый бальный мундир, голубая лента ордена Святого Апостола Андрея Первозванного через правое плечо и звезда ордена, крест Святого Георгия на черно-оранжевой ленточке в петлице – все максимально скромно и все максимально величественно, как и подобает императору.

Николай Николаевич испытал трепет, склоняя голову:

– Ваше величество!

Екатерина Николаевна присела в глубоком реверансе. Николай Павлович подал ей руку, помогая подняться:

– Мадам!

– Моя супруга Екатерина Николаевна, ваше величество, – выдавил Муравьев. Через силу, потому что увидел, как по-охотничьи блеснули глаза императора, понял, что может дальше воспоследовать, и растерялся.

Оглянулся, как бы ища поддержки у окружающих, но фланирующие пары обтекали их, старательно делая вид, что ничего не происходит. Так ведь и верно, ничего не происходило – что ж он перепугался-то?

Император – красавец даже в свои пятьдесят пять! – обольстительно улыбнулся Екатерине Николаевне.

– Что ж ты, Николай Николаевич, столько времени прятал от нас такое очарование? – произнес он, глядя на нее, а не на Муравьева.

– Не любители мы балов, ваше величество, – неожиданно даже для себя сказал Муравьев и, внутренне махнув рукой – что еще остается? – добавил: – Мы и сейчас уходим. У Екатерины Николаевны разболелась голова.

– Вот как! А я как раз собирался пригласить вас, сударыня, на прогулку по дворцу и Малому Эрмитажу. Здесь после восстановления появилось столько милых уголков. Вы ведь первый раз во дворце?

«Это было явное, без обиняков, приглашение на уединение. Да что же это творится? – подумал Муравьев. – Значит, правду говорят про донжуанские похождения царя? Что ж, придется защищаться».

Он набрал в грудь воздуха, чтобы отказаться от лестного предложения, хотя отлично понимал, что это – конец всему. Кто это сказал: делай, что должно, и будь что будет? А, неважно, кто, важно, что правильно сказал. И с изумлением услышал негромкий, но твердый голос Екатерины Николаевны:

– Благодарю вас, ваше величество, но мне уже показывали и дворец, и Малый Эрмитаж. И рассказывали, сколько сил своей души вы вложили в его восстановление, давая личные указания архитекторам Стасову и Брюллову. Воистину вы – великий государь!

Николай Павлович оторопел – это Муравьев явственно увидел по его глазам – и спросил, чуть ли не шепотом, наклонившись к лицу Екатерины Николаевны:

– Кто?

– Вы, ваше величество, – с легким удивлением ответила она. – Другого государя у нас нет.

– Кто показывал и рассказывал?! – еще ниже склонился император.

– О, простите, я не поняла, – отстранилась Екатерина Николаевна. – Ее высочество Елена Павловна. Она оказала мне незаслуженную честь, пригласив на эту экскурсию, и много о вас рассказывала.

То ли Муравьеву показалось, то ли на самом деле за последними словами жены тенью скользнул какой-то второй смысл, но император резко выпрямился, секунды две стоял, как бы раздумывая, потом пригладил усы и усмехнулся:

– Жаль, очень жаль… что меня опередили. Но гид у вас был превосходный. Что ж, не смею больше задерживать.

Не дожидаясь поклонов, он повернулся и растворился в бальной толпе.

Муравьевы пошли на выход.

«Что-то теперь будет», – подумал Николай Николаевич, но оказалось, что произнес вслух.

– Полагаю, ничего, – сказала Катрин. – А тут, и верно, скучно и неинтересно. Наши балы в Иркутске много лучше.

– Почему ты полагаешь?

– Потому что имя великой княгини – гарантия неприкосновенности. А тебе она вообще покровительствует. Ты для нее как был, так и остался пажем Николашей.