Схватка за Амур - Федотов Станислав Петрович - Страница 101

Ивану Васильевичу не стоялось, он понимал, что Ферапонт исчез безвозвратно, и поиски его скорее всего будут бесполезны, однако всем существом рвался в погоню и в то же время чувствовал, что не может, не имеет права оттолкнуть страдающего отца. У самого есть сын, Васятка, и не дай Бог его потерять! Потому и стоял, поглаживая по спине убитого горем человека.Скрипнула, отворяясь, сенная дверь, Вагранов оглянулся и в ее проеме увидел две женские фигуры – одна пониже и пошире, другая тонкая, стройная. Первую он узнал – хозяйка, кажется, Анна Матвеевна, она меняла на столе посуду, подавала горячее мясо с картошкой, а юное лицо второй было незнакомо, но в свете керосиновой лампы, стоявшей на кухонном столе, оно показалось таким милым и даже родным, что его сердце вдруг оплеснуло обжигающей волной, загорелись щеки, и штабс-капитан торопливо отвернулся, боясь, что девушка ненароком увидит его волнение.

– Аникей, – строго сказала Анна Матвеевна, – глянь сюда, кого я привела.

– Ну, чего? – Аникей Ефремович оторвался от Вагранова, обтер мокрое лицо рукавом полотняной рубахи, посмотрел на девушку: – Настена. Чё я, Настену, чё ли, не знаю?

– Настену-то знашь, да про Настену не знашь.

Хозяйка притянула к себе голову мужа и что-то зашептала ему на ухо. Вагранов с изумлением увидел, как глаза казака буквально вывалились из орбит, а девушка залилась краской и смущенно потупилась. Аникей отодвинул жену рукой и вдруг упал перед девушкой на колени и ударил лбом об пол:

– Ну, спасибо те, Настюня, доченька ро?дная! – И еще раз – лбом. И еще.

– Что ты, дядь Аникей, что ты… – залепетала Настя, стараясь поднять казака. – Ну, зачем так-то?

– А затем, – рыкнул Аникей, резво вскакивая на ноги. Обнял девушку, прижал к широкой груди: – Не дядя я тебе, а отец второй. А Нюра моя – матушка.

Анна Матвеевна ткнулась к ним, Аникей и ее обнял, и так они замерли втроем – как единое целое.

Иван Васильевич, тихо ступая, вышел в сени, осторожно притворил дверь, обитую войлоком от холода; на крыльце задержался, вдохнул всей грудью чистый морозный воздух, посмотрел на молодой месяц, висящий над полоской вечерней зари, и улыбнулся светло и печально: не зря тебя, брат, Семеном [99] нарекли, Бог тебя не оставил.

По весне посланная по указанию генерал-губернатора команда нашла останки молодого казака, и Семен Аникеевич Черных был с почестями похоронен на городском кладбище. Вагранов с Корсаковым и Аникей с Нефедычем несли на плечах легкий гроб, за ними следовали женщины в черном, среди которых рука под руку шли Анна Матвеевна и Настя с заметно округлившимся животом. Элиза на похороны не пошла, хотя Иван Васильевич звал, – сказалась нездоровой.

Христофор Петрович совсем поправился. Спасибо Бадмаеву: лекарь сразу же извлек пулю, которая попала в ребро, скользнула по нему и едва-едва не достигла сердца. Причем извлек, не разрезая груди, а с помощью гибких пальцев и каких-то не то заклинаний, не то мантр – поговорил нараспев, помял грудь, погладил, нажимая на ему одному ведомые точки, и кусочек свинца, омытый темной, почти черной кровью, выполз из раны. А после – травы, примочки, отвары тибетские. И, несмотря на свои почти семь десятков лет, старик вскорости встал и начал ходить все резвей и резвей.

А тот кусочек свинца сохранил.

Христофор Петрович сделал в нем дырку, пропустил тонкую серебряную цепочку и носил теперь его на груди, рядом с нательным крестиком. Господь спас, а вот за что такая благость – шли ведь убивать спящих людей, по всем статьям, на злодеяние, – объяснить себе не мог. Может быть, Господь этаким манером выказал надежду, что купец Кивдинский еще способен сотворить добрые дела, которые с лихвой перекроют все прежнее зло? Вот ведь апостол Павел поначалу был фарисеем Савлом и даже членом синедриона, приговаривал к смерти первых христиан, а потом проникся человеколюбием и стал апостолом. Так что Господь дает шанс и самым злонамеренным…

Однако злонамеренным Христофор Петрович себя не считал. Наоборот, это качество он усматривал в генерал-губернаторе, который вздумал подрезать крылья предприимчивому купечеству, ограбить его, отменив возвращение долгов бесчестными заемщиками, дать волю подлым козопасам, вроде Корнея Ведищева, а трудолюбов-промышленников к ногтю прижать. И нет на него никакой управы: вон приказал засадить в острог миллионщика Занадворова – будто бы оклеветал он честного чиновника Молчанова за то, что Занадворов лес пожег вокруг своих приисков, – и засадили за милую душу! И его, Христофора Кивдинского, хотел засадить будто бы за контрабанду золотой монеты, а того в разум не возьмет, что нельзя нынче торговать баш на баш – ты мне чай да пряности, а я тебе меха да кожи, – деньги же неглупые люди придумали, и не абы для чего, а именно для торговли. И этих соплежуев послал на охоту за ним, купцом первой гильдии, – как это назвать? Разбой – инако не назвать! Вот и выходит: генерал-губернатор – разбойник и бандит! И не будет с ним мира и согласия! Око за око, зуб за зуб!

О том, что подстреленный русский бродяга – а на самом деле порученец Муравьева – все время находился в юрте на окраине Маймачина и что лечил его тот же врач Бадмаев, Кивдинский узнал случайно от своего приятеля, гусайды пограничной стражи Ли Чучуна. Узнать-то узнал, а вот сделать ничего не успел: с российской стороны пришло требование выдать беглого каторжанина Ивана Лукашкина, и воинский наряд во главе с подполковником Корсаковым увез подранка в Кяхту.

Кивдинский скрипнул зубами, но делать нечего: генерал-губернатор его переиграл.

Однако тут же возникла новая проблема – как быть с агентом Ребиндера, который на самом-то деле английский агент? Ведь, ежели порученец выздоровеет и вспомнит, как все было, Остину недолго и нож в спину получить где-нибудь в темном переулке. Или, на худой конец, пулю в затылок. Хотя вряд ли стоит испытывать, какой случай хужей, – правильней будет подстраховаться.

По этому делу Христофор Петрович в своем доме на Хэйлунлу – улице Черного Дракона – собрал, как он выразился, «малый совет» из трех человек: кроме самого Кивдинского в «совете» участвовали Григорий Вогул и Ричард Остин. Был бы наверняка и четвертый – Хилок, но тот, к великой печали хозяина, погиб от пули того же порученца.

Собрались за столом с хорошим угощением. Выпили рюмку за упокой души убиенного Хилка, потом вторую – за выздоровление Христофора Петровича и третью – за великого лекаря Бадмаева. Разумеется, не подряд и не под понюшку рукава – Христофор Петрович терпеть не мог чрезмерного и беззакусочного пития.

Затем приступили к делу.

– Я думаю, Ричарду надо уматывать из Маймачина, а уж куда – он сам решит, – заявил Григорий. – Тут оставаться – себе дороже.

– Не позднее конца этого лета или начала осени начнется война России с Турцией, а это значит – Великобритания выступит на стороне слабой Османской империи, – сказал Остин, намазав ломоть ароматного белого хлеба коровьим маслом и черной икрой и вкусно откусывая. Заметив в глазах партнеров невысказанный вопрос, пояснил: – Внешнюю политику Англии фактически курирует лорд Пальмерстон, а он давно мечтает отучить Россию стремиться к проливам из Черного в Средиземное море. Он говорит: если Россия захватит Босфор и Дарданеллы, то в самом скором времени она окажется в Индии. А Индия, как вы знаете, – жемчужина в короне Британской империи.

– Ну, положим, мы этого не знаем, – медленно и тяжело сказал Вогул, наливаясь злобой. – Но, выходит, помогая тебе, мы помогаем Англии против России?

– И что с того? – беззаботно заявил Остин, накладывая себе в тарелку жареных грибов с картошкой. – Тебе так дорога Россия? Она тебе – родная матушка? Ты же был подданным французского короля Луи-Филиппа, потом гражданином Второй республики, а теперь снова подданный Императора Французов Наполеона Третьего. What\'s Hecuba to you, or you to Hecuba? – чуть-чуть поправил он слова Гамлета, принца Датского.