За Уральским Камнем - Жук Сергей Владимирович - Страница 112

– Давай, Прокоп, мечи на стол все самое лучшее.

– Князьям любы небось пельмени да расстегаи, – заулыбался хозяин. – А как насчет местного разносола? Приобщился, знаете, к здешним харчам. Вдовую бабу из племени Саха пригрел, так она доброй стряпухой оказалась, но более по своей части, якутской. А мучку, извиняйте, лишь на хлебушек да лепешки бережем.

– Тогда сам разумей, что слаще и сытнее. За дорогу мы ко всему привычные.

Дело шло к вечеру. Жиганский люд потянулся в корчму со всех концов поселения. Подходили небольшими группами, обстоятельно без суеты рассаживаясь на привычных местах. Скоро просторная зала была полна народу. Теснясь на лавках, в ожидании разносолов вели неспешные беседы.

У промысловых, что вскоре уйдут на добычу соболя, на устах реки Муна, Силингир, Оленек и предгорья Верхоянского хребта. С первыми заморозками ватаги разойдутся на промыслы, ведь на вечной мерзлоте болота быстро замерзают.

А вот поморы, чьи кочи стоят у Жиганских пирсов, готовятся к зимовке. У тех промысел рыбьего зуба на лето приходится. Сейчас здесь собрались и те, что пробились нынче сквозь льды к устью Лены, и те, которые уже промышляли и готовятся в обратный путь. Более подходящего места, чем Жиганы, не нашлось в этих суровых и удаленных местах. Далек отсюда родной Русский Север. От Пустозерска до этих мест идут морем до двух-трех лет. Здесь как повезет, как льды пустят кочи встречь солнцу. Рыбий зуб – это не весь их промысел, берут купцы поморские и соболя. Их кочи пойдут еще далее на восток, на реки Яну, Индигирку, Колыму. Промысловые ватаги добрых соболей отвалят за доставку в те реки, да и сами поморы торговлю справят. После того как закрыли государевы стражники им морской путь на Мангазею, так и обосновались поморы в Жиганах. Здесь, в Жиганске, формируется теперь вольница. Отсюда поморы с ватагами промыслового люда совершают отчаянные морские походы в самые удаленные, неведанные земли, лет на пятьдесят опередив царских приказчиков и воевод.

А вот Вульфа заинтересовала реплика Прокопа по поводу угодий каменных. Еще на подходе к корчме он обратил внимание на черный дым, что шел из трубы. Да и сама труба выглядела чересчур длинной и ровной. Сделана она была на местный якутский лад, из деревянных жердей, изобильно обмазанных глиной, а топилась печь черными каменьями. В молодости он видел подобные горючие камни в германских землях и теперь увидел здесь, в Жиганах. Оказалось, что раскопали их мужики на краю поселения в горелой пади и дюже их в кузнечном деле использовали и печи топили. Жар от них добрый, вот только труба часто прогорает.

Между тем подали угощения. Грудинка и ребрышки жеребячьи пришлись всем по вкусу. Тут главное – отварить в самую пору и дикого чеснока добавить. Как пойдет после глубокого прокола прозрачный сок, так, считай, самое время снимать. Переваришь, жеребятина и жесткой станет, и вкус потеряет. Запили мясо хмельной брагой, а затем подали сорат из цельного молока, хаан из говяжьей крови и густой душистый напиток из ягоды княженики.

Этот напиток тоже можно назвать княжеским. Ягода, вскипяченная со сливками и взбитая до однородной эластичной массы, произвела впечатление даже на Тимофея. Ни одно лакомство Востока не шло в сравнение с этим ароматным напитком.

После длительного плавания, насытившись до отвала, наши путешественники в ту ночь спали безмятежным сном. Было им тепло и покойно.

3

Если сказать откровенно, вряд ли можно найти русского человека или полукровку, который выбрал бы, если бы мог, Жиганск местом своего рождения. Только лихой народец попадает сюда. Такому жизнь без риска и приключений кажется постной и никчемной. За любовь платят без оглядки, без оглядки и оставляют на мирское попечение. Не счесть, сколько прошло через Жиганы якутских и тунгусских женок. Одни добровольно, другие по принуждению. Всякое бывало. Вот и носятся жиганята по селению, с кипящей смешанной кровью, а вырастая, разлетаются по Руси-матушке, разнося молву о жиганской безбашенности и лихости.

Вольница вольницей, но там, где нет законной власти, на смену всегда приходит власть силы и, как правило, не в лучшем виде. Это в природе сильный и красивый – одно понятие, а у людей зачастую далеко не так.

Вот и на этот раз. Занесла сюда нелегкая десятника Надежу Сидора со товарищами. Тех самых, что откололись от отряда Стефана Корытова и ушли в Жиганы. Там, в зимовье, построенном мангазейцами ранее, они и расположились. Там и узнали о пленении ленскими служилыми людьми атамана Корытова. Узнали, что их братию тоже поджидают в устье Вилюя. Хотят в железо ковать да в Тобольск везти на суд воеводский.

Свои страхи стали казаки заливать хмельной брагой, кутить, играть в зернь и драться по кабакам и тайным кабацким баням. Ладно пока пропивали государеву казну, а как кончилась, – на воровство и разбой пошли. Двадцать человек с пищалями да саблями – дело серьезное. Такие, если разойдутся, немало бед сотворят. А в Жиганске каждый сам за себя, и дела нет до других, пускай сами разбираются. Лишь когда всех заденет беда, к примеру: инородцы войной подступят или пожар какой случится, тогда все встают, уговаривать не приходится.

– Думай, атаман, чего делать будем? – каждое утро донимали казаки Надежу Сидора.

– Подай лучше ковш браги, – мычал в ответ атаман, – а то голова трещит.

– Зима скоро, а у нас ни запасов, ни мягкой рухляди! – продолжали пытать предводителя.

– До тунгусов на конях сбегайте да отымите соболей, что есть.

– Тунгусы под Жиганском встали стойбищем, оленей пригнали на продажу. Здесь их трогать нельзя, народ всем миром на нас пойдет.

– В Жиганск прошлым днем четыре мужика пришли – заговорил атаман, придя в себя после ковша браги. – Пошлите человека до Прокопа, пускай про них все выведает. Чую, что добрая добыча будет! А еще мыслишка есть, что уходить отсюда пора. Не то по весне сразу за льдом сплавятся ленские служилые и всех нас повяжут.

– Ясное дело, повяжут. Но куда уйдешь?! На промысел? Так у нас ни припасов, ни снастей потребных!

Атамана Надежу Сидора, тем временем хлебнувшего второй черпак браги, понесло еще круче:

– Можно коч, какой снаряженный и с пушкой, отбить у поморов да уйти по Лене.

– Куда, атаман, уйти?! – вскинулись ватажники, но захмелевший атаман уже дремал, не успев закончить свой увлекательный сказ.

4

То же время. Жиганск, зимовье Пустозерских поморов.

Поморов в Жиганске немало, а более охотников до рыбьего зуба. Это уже превратилось в потомственную профессию многих поморских семей из Холмогор, Мезени, Пинеги, Пустозерска. В поисках рыбьего зуба они шли на восток, с лихвой опережая острожных землепроходцев. И то, что они встречали на своем пути, приводило в трепет их поморские души.

В этом зимовье за главного – кормщик Сенька Чалый. Немолодой уже помор, но силен, чертяка, что морж-пятилеток. Нынче обнаружил он со товарищами в устье реки Индигирки громадное моржовое лежбище. Но сезон шел к концу, зверь уходил на лед, и охота не получилась. Лишь заморной кости собрали пудов тридцать, что россыпью накопилась на тамошних берегах. Весь следующий сезон ватага собирается провести на Индигирке, а пока отдыхают мужики, жир нагуливают. Брага да зернь – все их занятие. Надо бы остановиться, да еще пар не весь выпустили.

Сам Сенька Чалый тоже хорош. Еще кормщиком выбрали! Бражничал неделю, а потом в баню кабацкую занесло, в зернь играть взялся. Да такой фарт у него пошел, что ни закажет, так кости и ложатся. Сотник шальной тут подвернулся, с казной собольей. Сенька и не понял по пьяному делу, что за человек этот Петруха. Обыграл сотника вчистую, затем тот девку гарную на игру поставил, и ту проиграл. Больше в Жиганске его не видели. А вот чего с девкой делать теперь, кормчему невдомек. На промысле девка – к большой беде. Поморы народ набожный. Зимовка впереди! И так приключается хворь душевная среди мужиков, что, злостью обуянные, друг друга в кровь бьют, а тут баба среди них будет! Вот задача! Куда девку сбыть?