Голубой пакет - Брянцев Георгий Михайлович - Страница 165

Снова вернулись неотступные мысли: скоро ли развязка?

Штауфер вызывал ее на допрос сегодня рано утром и все время бушевал, грозил. Он кричал, что она проклянет день своего рождения, приводил цитату, якобы библейскую, что и псу живому легче, нежели мертвому льву, и, наконец, предупредил, что в свою камеру она больше не вернется, так как ее с нетерпением ожидает общая солдатская камера.

Но она вернулась. И теперь со страхом ждала, когда за ней придут.

Лучше смерть! И сил у нее для этого хватит, и как позвать смерть — она тоже знает. Руки и ноги свободны, а это главное.

Юля хотела было прилечь на койку, но неожиданно загремел засов. Сердце ее упало, во рту сразу пересохло.

Тяжелая дверь распахнулась, и коридорный впустил в камеру гестаповца в штатском. Он нетерпеливо махнул рукой; коридорный поспешно прикрыл дверь.

Гестаповец постоял у порога, пристально глядя на Туманову, затем медленно спустился по ступенькам вниз и вынул из кармана флягу.

— Где пустая? — спросил он тихо.

Юля показала глазами на койку.

Гестаповец порылся в соломенной трухе, нашел порожнюю флягу, спрятал в карман, а на ее место положил принесенную.

— Я сделал так, что вы останетесь в этой камере, — просто сказал он.

Чуть слышный вздох слетел с губ Тумановой, и она облегченно провела рукой по влажному лбу, будто снимая с себя что-то очень страшное.

— Ну, как… решились вы? — продолжал гестаповец и укоризненно посмотрел на нее. — Я понимаю… вас пугает моя служба, мое положение. Но именно это и поможет нам. Я уже говорил, что ваша участь мне не безразлична. Почему вы упорствуете? Не вся Германия состоит из подлецов и нацистов…

Юля вслушивалась в каждое слово гестаповца, всматривалась в его лицо, ловила нотки искренности в его словах.

— В Германии вы можете встретить сотни честных, по-настоящему честных людей…

— Сотни? — зло усмехнулась Туманова. — Не так уж богато…

Гестаповец покачал головой:

— Вы ловите меня на слове. Возможно, я не так выразился.

— Кто вы? — вырвалось вдруг у Юли. — Скажите прямо.

Гестаповец приподнял свои красивые густые брови, и легкая улыбка тронула его губы.

— Все, что я могу сказать о себе, так это то, что зовут меня Роберт Герц, что я обыкновенный стажер гестапо. О том же, кем я был раньше, почему и как попал сюда, говорить не имею права. Это не моя тайна. Во всяком случае, я не друг Гитлера и не поклонник его идей. Со мной здесь считаются, я занимаю известное привилегированное положение. Это тоже имеет свою историю, свои причины…

— Что вам нужно от меня?

— От вас — ничего. Но для вас — я должен…

— Прониклись жалостью?

— Если хотите, да…

Разведчица усмехнулась. Голос осторожности предостерегал: будь начеку!

— Чего же вы все-таки добиваетесь? — спросила она.

— Вашего доверия.

— Допустим. А дальше?

— Я спасу вас. Вы будете свободны.

Противоречивые мысли Тумановой молниеносно менялись. Мелькнуло: «Все-таки это он… Тот самый человек, связанный с Чернопятовым». И следом за этим: «Провокация! Дьявольская, тонкая провокация! Как он, простой стажер, может вырвать человека из камеры, из лап гестапо?» Но сомнения снова вытесняла надежда, кружила голову, звала, обещала свободу, жизнь, возвращение к друзьям.

Чувствуя, как на щеках проступает нервный румянец и пылает лицо, Юля, призвав на помощь всю свою выдержку, сказала внешне спокойно:

— Хорошо. Я согласна. Доверюсь вам. Но говорите сразу: какой ценой? Чем я или мои друзья должны отплатить вам?

Герц нахмурился, его красивое лицо мгновенно изменилось и стало жестким, даже каким-то хищным.

— Повторяю, — твердо сказал он. — Никакой платы ни от вас, ни от ваших друзей я не требую. Вы можете меня ненавидеть, но что дает вам право оскорблять меня?

Юля смутилась. Охваченная волнением, она прижала руку к груди и искренне сказала:

— Простите… Я не хотела вас обидеть.

Лицо Герца просветлело.

— Значит?

— Я согласна!…

— Больше мне ничего не нужно. Я заставлю вас изменить свое мнение о многих немцах. И, кстати, докажу, на что способен…

Дверь приоткрылась, и показалась голова дежурного.

— Что? — спросил Герц.

— Обед… — ответил тот.

Герц вопросительно взглянул на Туманову.

— Да, да… буду… я очень хочу есть, — сказала она неожиданно.

Герц сдержал улыбку и вышел из камеры.

45

Тюремный надзиратель Генрих Гроссе вышел из солдатского казино и задержался на ступеньках. Он стряхнул со своего мундира хлебные крошки, поковырял в зубах, а потом медленной походкой, вразвалку зашагал по тротуару.

С лицом, покрасневшим от изрядной дозы пива, Гроссе стал на вид еще свирепее. Генрих шел, глядя себе под ноги, казалось, ничего не замечая, но стоило только появиться впереди офицеру, как он мгновенно разворачивал плечи, подтягивался, выпячивал широкую грудь и, пожирая глазами старшего, лихо козырял, чеканя шаг.

Возле городской бани Генрих остановился, похлопал по своим карманам, поглядел на вывеску Чернопятова и, мурлыча себе что-то под нос, начал спускаться по ступенькам в котельную.

Чернопятов с напильником в руке возился у тисков и, увидя Генриха, оторвался от работы.

Гроссе подошел к нему вплотную, осмотрел его своими тяжелыми, мутноватыми глазами и начал рыться в карманах. Делал он это не спеша, со свойственной ему медлительностью, и наконец извлек зажигалку, огромную зажигалку, изготовленную из крупнокалиберного пулеметного патрона. Он повертел ее в руке, подал Чернопятову и угрюмо сказал на неплохом русском языке:

— Капут… Сломалась… чинить надо.

—Ладно, господин унтер-офицер, — отозвался Чернопятов. — Не такие штучки починяем, — и, подтолкнув мрачному клиенту пустой ящик, тихо пригласил: — Садись, Генрих! Ты что, уже? — Чернопятов щелкнул себя по горлу.

— Есть маленько, — признался Генрих. — Нельзя было отказаться.

— А с кем?

— Конвоиры затащили. Пришлось раздавить пару бутылок…

— А-а-а… — многозначительно протянул Чернопятов и стал разбирать зажигалку. Он вынул из нее ватку, фитиль, пружину, кремень, снял колесико и разложил все это на куске газеты.

Генрих сидел, опершись локтем на одно колено, и вздыхал. В это время в котельную донеслись частые завывания сирены и хлопанье зениток. Генрих поднял голову и взглянул на Чернопятова. Тот вскинул брови.

— Никак, тревога?

Чернопятов неопределенно пожал плечами:

— Что-то вроде этого… Пойдем поглядим?

Генрих утвердительно кивнул.

Они выбрались наружу. По мостовой промчалась пожарная машина, потянув за собой хвост пыли. По тротуарам в ближайшее бомбоубежище бежали горожане, волоча за руки детей.

На станции, захлебываясь, заливались паровозные гудки.

Запрокинув головы и прикрыв глаза от солнца ладонями, Чернопятов и Генрих всматривались в высокое небо. Вначале они ничего не увидели и лишь немного спустя в разрыве облаков заметили маленькую серебристую, сияющую в лучах солнца точку. Вокруг нее, подобно облачкам, вспыхивали и таяли разрывы зенитных снарядов.

Самолет шел не по прямой, а делал большие круги и снижался. Вон он уже появился под облаками.

— Видать, разведчик, — заметил Чернопятов.

— Не иначе.

— А здорово лупят!

Генрих отозвался с усмешкой:

— Ему хоть бы что. Смотри, опять заходит. В третий раз.

— Что-то ищет? — сказал Чернопятов.

— Ему сверху виднее…

Сирены перестали завывать, но зенитки яростно стреляли и стреляли.

— Как бы не сбили, — тихонько высказал опасение Чернопятов.

— Не похоже, — возразил Генрих. — Видать, мастер. И смотри, до чего же смелый. Еще ниже спустился.

Самолет описал четвертый круг над городом, сразу взмыл, нырнул в облака и исчез.

— Лови ветра в поле, — заметил довольный Чернопятов.

— Ас… — добавил Генрих.

Зенитки умолкли, точно по команде, и стало так тихо, что до слуха дошел тоненький, как шмелиное гудение, звон удалявшегося самолета.