Аналогичный мир - 4 (СИ) - Зубачева Татьяна Николаевна - Страница 242

Бурлаков кивал, внимательно слушая, только на секунду отвернулся, чтобы выключить огонь под чайником, на котором уже дребезжала крышка.

— Но… я… я же позор для вас. Я же — и опять по-английски: — Спальник. Погань рабская.

— Нет! — резко ответил Бурлаков. — Это всё прошлое, раз. Ты не сам выбрал себе эту судьбу, два, — он говорил по-русски, специально, чтобы подчеркнуть суть сказанного. — И три. Детей любят, какими бы они ни были. Больных, здоровых, красивых, некрасивых, умных, глупых, хороших, плохих… любых. Понимаешь, любят не за что-то, а просто любят. Ты вот Алечку… Алису любишь? — Эркин кивнул, и Бурлаков продолжил: — Не за то, что она, да, красивая, умная, хорошая девочка, а если бы было по-другому, ты что, не любил бы её?

— Алиса красивая? — удивился Эркин. — Я не думал об этом.

Бурлаков невольно рассмеялся.

— Вот оно и есть. И что ты… кем ты был, нет, мне не всё равно, мне тоже больно, за тебя, что тебе так плохо было, а я не помог, не защитил, это и боль, и вина моя.

— А что вы могли сделать? Вы же и не знали про меня тогда.

— Всё равно. Это неважно.

— А что важно?

— Важно, что мы нашли друг друга, что живы, что будем жить, защищать друг друга, поддерживать во всём, что мы вместе. Понял?

Эркин кивнул.

— Это… семья? — спросил он, явно проверяя какие-то свои мысли.

— Да, — твёрдо ответил Бурлаков. — Это семья. А кровь или запись… Да даже если нет ничего, просто люди знают, что они — семья. И всё.

— Да, я понял. Значит, — Эркин вдруг опять перешёл на английский. — Значит, Зибо, ну, которому меня в сыновья давали, вправду так считал? Он… он, когда меня били, прощения у меня потом просил, и он не подставил меня, ни разу, я же ничего в дворовой работе не знал, значит… значит, поэтому, что ему за меня больно, да?

— Да, — ответил Бурлаков так же по-английски и осторожно спросил: — Где он сейчас?

— В Овраге, — ответил Эркин. — Он зимы за две до Свободы умер, я его сам в овраг и свёз, закопал там, — он сильно потёр лицо ладонями. — Я… я плохим сыном был, меня даже надзиратели за это били, и я даже отцом его ни разу не назвал. Я… — и заговорил уже по-русски: — Я не умею быть сыном, не знаю ничего. Я не хочу вас обижать, а вот… обидел.

— Ничего, — улыбнулся Бурлаков и встал, пощупал чайник. — Горячий ещё, сейчас чаю налью, попьём.

И, разливая чай, продолжал говорить.

— Муж ты хороший, и отец, и брат, так что плохим сыном ты не будешь. Ведь главное не что сказано, а что чувствуешь. Понимаешь?

— Д-да, — с заминкой согласился Эркин и тут же повторил уже уверенно: — Да, это так. Да, я всё понял. Только… вы мне скажете, что я должен делать? Ну, как сын. Чтобы всё правильно было.

— Скажу. Но ты и сам парень умный, — улыбнулся Бурлаков. — Сам сообразишь. Сахар клади.

— Да, спасибо.

Эркин послушно бросил в чашку два куска, как обычно, размешал, глотнул, не замечая вкуса.

Бурлаков перевёл дыхание. Кажется, он выиграл. Но надо же, как повернулось. Никак не ждал, что здесь будет проблема. И такая. Но каков Эркин, а?! Ну, что за золотой парень! До всего ему нужно докопаться, ничего с кондачка не решает, никаких «пусть будет, как будет», и никакой халявы, ни в чём, даже в этом. Повезло Серёже с таким… братом.

Эркин пил чай, не поднимая глаз, и напряжение явно не отпускало его.

— Мне, — наконец заговорил он. — Как мне вас называть? Как Андрей? Батей, да?

— Как тебе удобно, — сразу ответил Бурлаков. — Язык сам по-нужному повернётся.

— Да? — удивился Эркин и тут же кивнул. — Ну да, так и бывает. И… и вот ещё. По-русски вежливо на «вы» говорят, это мне Андрей ещё там, в Джексонвилле, объяснил, но… но я смотрю, нет, слышу, в семье на «ты» говорят, так? Но… Женя вам на «вы» говорит, а Андрей на «ты». А мне…

Он не договорил, но Бурлаков понял и кивнул.

— Так же, как язык повернётся.

— А… обиды тут нет?

— Никакой обиды. Опять же не слова важны, а чувства.

— Да, — согласился Эркин и улыбнулся уже совсем свободно. — Спасибо. Я всё понял. Я тогда пойду сейчас.

— Вот это придумал! Куда?!

— Ну… — Эркин даже растерялся от прорвавшейся в голосе Бурлакова обиды. — Ну, вас же ждут, наверняка. Эта… — и смущённо: — Синичка. Марья Петровна.

— Вот болтушка чёртова, — буркнул, остывая, Бурлаков. — Вот сейчас ты и обидел меня. Для меня ты сейчас важен, и никуда я тебя не отпущу. А с… Синичкой я без тебя разберусь. Кстати, привет тебе от неё.

— Она знает меня? — изумился Эркин.

Бурлаков улыбнулся.

— Знает.

— А… — и тут же оборвал себя: — Понятно.

Бурлаков не стал уточнять, что именно понятно, и продолжил своё:

— Так что никуда ты не пойдёшь.

Эркин не очень уверенно кивнул.

— Хорошо. И… и что теперь?

Бурлаков чуть было не вспылил, но тут же сообразил, что Эркин просто спрашивает, без подвоха, и он сам же обещал, что будет помогать ему… быть сыном.

— А теперь рассказывай, как там у вас. Как Женя, Алечка?

— Всё хорошо, — улыбнулся Эркин. — У Алисы в школе одни пятёрки, и не дерётся больше.

— А с кем дралась? — заинтересовался Бурлаков.

Эркин рассмеялся.

— Мальчишки из другого класса цеплялись, не к ней, а к другим из её класса, ну, она и навтыкала им. Теперь не лезут.

— Это она тебе рассказала?

Эркин мотнул головой.

— Нет, я пришёл за ней, ну, учительница и похвалила, что стала умницей и больше не дерётся. Я так и узнал.

— Так всегда и бывает, — кивнул Бурлаков. — Поругал её?

— За что? — удивился Эркин.

— Тоже правильно, — согласился Бурлаков. — Надо уметь защищаться. А у тебя как в школе?

— Хорошо, — улыбнулся Эркин и, чувствуя искренний интерес Бурлакова, стал рассказывать: — Труднее, чем в начальной, но я справляюсь. И… и мне интересно. Я никогда не думал, что учиться так интересно, — и вдруг, неожиданно для самого себя, сказал по-английски. — И не больно. Я-то боялся сначала, что как тогда в учебном Паласе будет.

Бурлаков с трудом удержал лицо и, как будто ничего особого и сказано не было, вернул Эркина в настоящее.

— И что самое интересное? Какой предмет?

— Да всё интересно, — Эркин чуть смущённо пожал плечами. — По истории много непонятного, каждый раз новые слова, а в учебнике не все есть. Ну и по словарю смотрю И Энциклопедии.

— Молодец, — искренне похвалил его Бурлаков.

И Эркин улыбнулся в ответ уже совсем свободно, своей «настоящей» улыбкой. И, понимая, что Андрей Бурлакову куда интереснее, чем он, заговорил о том, что андрей — первый ученик в классе, по английскому вровень с Тимом идёт, а по всем остальным… его самого не догонишь. А литература с историей у Андрея вообще от зубов отлетают.

Бурлаков счастливо улыбался.

— А читаешь?

— Что в школе велят, — легко ответил Эркин. — Ну, и ещё… с Алисой, её книжки. Энциклопедию. И… стихи. Андрей тогда привёз. Шекспира и ещё.

— Любишь стихи?

— Люблю, — кивнул Эркин. — Там хорошо, даже если слова незнакомые, то всё равно понятно. И… Жене нравится, как я вслух читаю. А… а вы как?

— Нормально, — подхватил бурлаков. — Работаю в комитете, в Университете читаю лекции, веду семинар.

— А семинар — это что? — заинтересовался Эркин.

В первый момент Бурлаков даже растерялся: как объяснить привычное, знакомое с детства, сколько себя помнит. Но надо. Эркин смотрит с доверчивой, почти детской открытостью. И отшутиться или, не дай бог, удивиться незнанию — это потерять всё. И второй попытки уже не дадут.

Выслушав его объяснение, Эркин кивнул.

— Понятно, — и улыбнулся. — На урок похоже, — и про себя вспомнил, что кутойс тоже так любит учить, надо будет ему сказать, что это семинаром называется.

— Да, — согласился Бурлаков.

Эркину хотелось спросить, ну, прямо язык чесался, про Синичку-Машеньку, но он удержался. Да и чего спрашивать, и так же всё ясно. А о чём ещё говорить, он не знал. И потому молча пил уже остывший чай. О сказанном и услышанном он не думал, это всё на потом, слишком странным это было. И ещё… чего-то он устал. Скрывая зевок, он опустил голову, но Бурлаков заметил.