Аналогичный мир - 3 (СИ) - Зубачева Татьяна Николаевна - Страница 238

— Больно хреновое везенье, — и нехотя поясняет: — Не охотник я теперь.

И вполне логичный, вполне разумный ответ:

— Не одной охотой жив человек.

И ему нечего возразить. Он не может сказать, что человеком, мужчиной считают только охотника. Каков охотник — таков и человек. Ему… ему стыдно сказать об этом.

— Ты до армии кем был?

Он усмехается.

— Школьником. Закончил, получил аттестат и добровольцем.

Собеседник кивает.

— Понятно. А хотел кем?

Он вздыхает.

— Учителем.

— Ну, так чего ж ты?! Учитель — самое милое дело. Тут же голова, а не ноги нужны.

Он согласно кивает, не возражая вслух. Но знает: учителя слушают, когда тот охотник…

…Нет, он знал всё, всё понимал и всё равно, демобилизовавшись по полной, пошёл на учительские курсы. Два педагогических класса и годичные курсы… право преподавания в начальных классах и язык в средней школе. И его возвращение в свой род, и… и его поражение. На что он надеялся, возвращаясь? На память о Синем Облаке. Но отец умер слишком давно, отцовские ровесники — дряхлые старики — тоже жили из милости. Но те хотя бы были когда-то охотниками и их уважали за их прошлые заслуги. Братья отца? Их тоже не осталось. Годы взяли своё. Век индейца и без войны недолог. Нет, его не гнали, Спящий Олень говорил правду, его терпели. И не больше.

— Ты из нашего рода. Живи, — сказал вождь.

Ему никто не мешал, он не может жаловаться в Совет. Не на что. А на помощь он и не должен был рассчитывать.

Ладно, это уже прошлое. А вон и дорога видна. Серая бетонная лента. За дорогой земля другого рода. А дорога ничья. Или общая. Это уж кто как думает.

На обочине Громовой Камень остановился и перевёл дыхание. Всё-таки дошёл! А если повезёт и его нагонит колонна с ГОКа, то и довезут. До Юрги уж точно.

Почему-то идти легче, чем стоять. То ли меньше болит, то ли не обращаешь внимания на боль. И он, перебравшись через узкий кювет, не спеша — быстро у него всё равно не получится — пошёл по направлению к Юрге…

…Громовому Камню опять повезло. Где-то через час с небольшим его нагнал не грузовик, а военный «козлик». Нагнал и, пискнув тормозами, остановился в метре впереди.

— В Юргу, браток? — высунулся из кабины голубоглазый метис в гимнастёрке без погон, но с нашивками.

Два лёгких, одно тяжёлое — определил Громовой Камень и улыбнулся.

— А до Эртиля если?

— А без если! Садись.

Забравшись в машину и разместив вещи, ногу и палку, Громовой Камень улыбнулся.

— Спасибо, браток.

— Спасибо в Эртиле будет.

Машина рывком прыгнула с места.

— Пехота? — бросил, не глядя, метис.

— Да, — кивнул Громовой Камень. — А ты?

— Автобат. Михаил Нутрянкин, честь имею.

— Громовой камень. Очень приятно.

Чтобы обменяться рукопожатием, Михаил бросил руль, но машина у него словно сама по себе шла. Говорил он по-русски, очень естественно вмешивая слова на шауни.

— Решил, понимаешь, мамкину родину посмотреть, — охотно рассказывал Михаил. — Ну, дембельнулся вчистую, приехал, родню кое-какую отыскал. За давностью лет мамкин побег ей простили, да и не судят покойников, живи, говорят. А я прикипел. Смехота, а так и есть.

— На ГОКе работаешь?

— В автокомбинате. Мы везде, где надо, — Михаил весело хохотнул. — И где не надо, тоже.

— Имя получил уже? — не удержался Громовой Камень.

Михаил вздохнул.

— Год на это нужен, да и… охотник из меня… сам понимаешь. Нет, с мелкашкой хожу, в общем загоне с роднёй ходил, но на испытание — это ж с луком надо. Да ещё самому его сделать. И ещё всякое там. А работать за меня некому. Зима голодная была, на моей зарплате вся семья держалась.

Громовой Камень кивнул.

— А что, в Эртиле тоже охотой живут?

— Кто чем может, тем и живёт, — Михаил снова вздохнул. — Ну, да в каждом дому своего по кому… А, ч-чёрт!

Михаил затормозил так резко, что их бросило вперёд, и Громовой Камень еле успел подставить руку.

— В кювет, пехота!

Вывалиться из машины и броском откатиться в кювет удалось неожиданно легко. Привычно вжимаясь в землю, Громовой Камень не так услышал, как ощутил. Верховые, семь всадников, три и следом четыре… Уходят… Выстрелов не было, без огнестрела? Перестав ощущать топот копыт, он встал и тяжело вылез на дорогу. Михаил, злобно сопя, осматривал машину.

— Ну, — встретил он Громового Камня, — видал подлецов? Делать им нечего, межплеменную затеяли!

— Дорога же нейтральна, — Громовой Камень дохромал до машины и привалился к ней.

— Потому и уцелели. Меня-то они знают, и что за мной семья и автокомбинат мой, тоже знают. А вот ты… Не в племенном. Да им, браток, уже кровь глаза залила, стреляют, не глядя, — и виновато улыбнулся. — Не простил бы я себе. Ладно, садись, браток.

В спинке сиденья торчала стрела. Громовой Камень выдернул её, едва не обломив наконечник, и сел. Михаил захлопнул капот и сел за руль. Покосился на стрелу в руках Громового Камня.

— Боевая.

— Да, — кивнул Громовой Камень. — Не пойму только, чья.

— С той стороны небось. Новосёлы чёртовы. Допрыгаются, что Совет шуганёт их к чёртовой бабушке.

— До первой крови Совет не вмешается.

— А трупа нет, и вмешаться не из-за чего. А они, сволочи, трупы прячут. Вот и получается, что все знают, а ни хрена не докажешь. Весной вытаивали, так и волки, и лисы, иди проверь от чего, то ли на шатуна нарвался, то ли на двуногого. Они ж, гады, только холодняком, чтоб с гильзами не возиться.

Громовой Камень кивнул. Споры из-за земли — вечные споры. А тут ещё когда прошлым летом пошли эшелоны с той стороны… много всякого было.

— А ты как, пустой? — не удержался он.

— Голым не езжу, — серьёзно ответил Михаил. — Табельное с собой. Но… на крайняк, — и хохотнул: — Слишком хорошо стреляю.

На пустой дороге Михаил гнал на пределе. Вспомнили войну, перебрали фронты и госпитали — обоих помотало военной судьбой, но раньше не встречались.

Когда на горизонте появились дымы Эртиля, Михаил спросил:

— В Эртиле у тебя есть кто?

— Ты меня к гостинице подбрось.

— Э-э, нет, — Михаил решительно вывернул руль. — У меня заночуешь.

Вперемешку огороды, сараи, типи, избы, кирпичные, дощатые и щитовые домики — каждый в Эртиле устраивался как хотел, как мог и как получалось. Спорить Громовой Камень и не пытался: законы гостеприимства и фронтового братства нерушимы.

Из-под колёс выскакивали куры, свора щенков с лаем гналась за машиной, безуспешно пытаясь укусить колёса, по сторонам трепещущее на натянутых верёвках разноцветное бельё, рамы с натянутыми для выделки шкурами, стайки детей… поворот, ещё поворот, ряд одинаковых щитовых домиков, даже покрашены все в один цвет.

— Тут все наши, с автокомбината, — Михаил помахал курившему на лавочке у дома мужчине и затормозил у домика с белым тотемным рисунком на голубых ставнях. — Рося!

Из дома выбежала молоденькая индианка и замерла, увидев незнакомого.

— Вот, Росинка, Громовой Камень у нас поживёт. Давай, браток, устраивайся, я пока машину в гараж отгоню.

И, когда Громовой Камень выбрался из машины, рванул её с места и мгновенно исчез за углом. Росинка немного смущённо улыбнулась Громовому Камню.

— Мир вам и дому вашему.

— И тебе мир, — радостно откликнулась она ритуальной фразой.

Внутри домик был так же мал и казался просторным из-за отсутствия мебели. В единственной комнате вдоль стен просторные низкие лежаки, застеленные шкурами и узорчатыми одеялами, посередине низкий круглый столик, в прихожей вешалка, а на кухне печь с плитой, умывальник, стол-шкафчик, обычный стол и четыре табуретки.

Громовой Камень снял и повесил шинель, поставил под ней вещмешок и чемодан, положил палку, разуваться не стал и, пройдя в через кухню в комнату, тяжело опустился на край правого лежака. Судя по ставням и рубашке Росинки, они из семинолов. А одеяла… разные, видно, прикуплены, или подарки.

За окном было уже темно. Вбежала Росинка, задёрнула занавеску и убежала на кухню. Громовой Камень достал сигареты и закурил. От печки, углом вдававшейся в комнату, ощутимо тянуло теплом. За стенами домика вечерний шум, в общем-то, тот же, что и в стойбище. Голоса женщин, созывающие детей, изредка лай собак. Хлопнула наружная дверь, и весёлый голос Михаила возвестил о его прибытии. Громовой Камень невольно улыбнулся, услышав его.