Аналогичный мир - 3 (СИ) - Зубачева Татьяна Николаевна - Страница 150

— Про месяц и нам сказали. И про врачей, как это, а обязательная ди-спан-се-ри-за-ци-я, — с натугой выговорил он по слогам и поёжился, как от холода. — Боюсь я.

— Я же прошёл, — просто, как о самом пустячном деле, сказал Эркин и честно добавил: — Протрясся, конечно. Но… ты трусы носишь?

— Не, исподники.

— В них и останешься. Догола не раздевают, не сортировка.

Они говорили тихо, перемешивая русские и английские слова.

— Не трусь, малец, — Эркин улыбнулся. — Меня сколько русских врачей смотрело, ни один больно не сделал.

Артём тоскливо вздохнул.

— Видно, не обойтись. А за ради семьи…

— Об этом и думай, — кивнул Эркин. — Ничего дороже нет. И не будет. С жильём-то как?

— У бабки остались. Мужская работа на мне с дедом, а бабская — на ней. И сготовить, и постирать… Лилька-то не потянет, мала ещё. А там… а там видно будет.

В класс вошёл Тим со своими и тоже стал рассматривать картинки и плакаты на стенах. Артём сразу как-то подобрался и по-камерному сказал Эркину:

— Палач, похоже. Ты осторожнее с ним, хуже цепняков такие.

— Нормальный мужик, — так же тихо ответил Эркин.

Артём несогласно мотнул головой, но спорить не стал.

— Лилька, Санька, — громко позвал он своих. — Коли посмотрели, дальше пошли.

Когда они вышли, Эркин решил, что и ему стоит всё рассмотреть получше, да и Алиса оглядывалась на него.

— Своего встретил? — насмешливо спросил его по-английски Тим камерным шёпотом.

— Да, рабом был, — ответил Эркин так же по-английски и тихо, но в голос. И добавил: — Как и ты.

— Квит, — кивнул Тим.

Женя с Зиной что-то тихо обсуждали, а они, стоя рядом плечом к плечу, рассматривали плакат, где рядом с каждой буквой была нарисована вещь или зверушка…

Азбука, — сказал Эркин, кивком показывая на плакат.

— Ага, — Алиса уцепилась за его руку. — Я все-все буквы знаю. И читать умею.

Диму на это возразить было нечего, и он молча с надеждой посмотрел на Тима. Тим тоже взял его за руку.

— Пойдём, другие классы посмотрим.

— Ага, — пискнула, ухватившись за полу его полушубка, Катя.

— Ну да, — заторопилась и Зина. — Так, Жень, я зайду.

— Прямо завтра и приходи, — кивнула Женя.

Тима с Эркином посвящать в суть не стали, но они и не настаивали.

Всё рассмотрев, перешли в соседний класс. Там среди картинок тоже была азбука, но буквы оказались Эркину незнакомыми, хотя были и похожие. Тим улыбнулся и стал показывать Кате и Диму буквы. Азбука оказалась английской. Дим, повторяя за Тимом, про эй, би, си и ди, гордо посмотрел на Алису. Женя понимающе улыбнулась.

И тут в класс вошла Джинни.

— Ой! — обрадовалась Женя. — Здравствуй, Джинни! Это твой класс?

— Оу, ну да, — так же радостно ответила сразу на двух языках Джинни.

И тут же было решено, что, конечно, Дим, Катя и Алиса пойдут в её класс. Жалко, сегодня нет записи, а то бы сразу всё и оформили.

Словом, пока обо всём договорились и всё посмотрели, то идти на сожжение масленицы было уже, разумеется, поздно. Джинни осталась в классе, куда как раз подошли ещё люди, а Женя с Эркином, Тим с Зиной и все дети пошли вниз.

Ветер, говори ли вокруг, вроде утих, но детей снова тщательно закутали. У входа в зал опять толпились люди, кое0-кто явно по второму, а то и третьему разу, но Женя решила, что пора домой, и с ней все согласились. Два дня праздновать — это уже чересчур будет.

ТЕТРАДЬ СЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ

Предсвадебные дни слились для Криса в один длинный суматошный день. И в этой суматохе появлялись и исчезали люди, он что-то делал, говорил, даже работал, но это всё было так… побоку, а главное… Главное то, что всего через четыре, три, два дня он будет рядом с Люсей и уже навсегда.

До свадьбы оставалось меньше суток. Тётя Паша торопила всех, потому что в понедельник начинается пост и венчаться уже нельзя, на масленицу тоже, конечно, грех, но меньший. С госпитальным священником — отцом Александром — тётя Паша тоже сама договаривалась, и он согласился обвенчать, хоть они и не говели, Люся не причащалась ни разу, а Крис даже и некрещёный. Девочки помогали Люсе с платьем, а Крис, как велела тётя Паша, купил в городе кольца, себе и Люсе. Парни тоже покупали подарки, и с ними со всеми тётя Паша отдельно поговорила, так что с вопросами никто не лез.

В пятницу Крис работал во вторую смену. Он отработал положенное, переоделся и вышел из лечебного корпуса, когда его окликнули.

— Кирилл…

Крис обернулся. Доктор Ваня? Что-то случилось?

— Иван Дормидонтович, что-то случилось?

— Мне надо поговорить с тобой.

— Конечно, Иван Дормидонтович.

Что-то в интонации доктора насторожило его. Что-то не то. И… и почему-то они пошли, вернее, доктор его повёл не в свой кабинет, а в сад, в беседку. Он шёл рядом, ничего не понимая и ни о чём по старой привычке не спрашивая.

А Жариков… Жариков боялся предстоящего разговора. Он до последнего оттягивал, трусил, но завтра свадьба и Крис должен знать. Сама Люся не скажет, и чтобы между ними ничего не встало, он — прежде всего, как врач — должен и это взять на себя.

— Мне надо поговорить с тобой, — повторил Жариков, когда они вошли в беседку.

— Да, Иван Дормидонтович, я слушаю.

Жариков сел к столу, достал сигареты, распечатал пачку, взял себе сигарету и слегка подвинул пачку, и предлагая закурить и указывая на место напротив себя. Крис послушно сел и взял сигарету.

— Люся не говорила тебе, — наконец смог начать Жариков, — так? — и сам ответил: — Так.

— О… о чём, Иван Дормидонтович? — Крис тревожился всё сильнее.

— У неё всё тело в ожогах, в послеожоговых рубцах.

Крис кивнул, показывая, что знает. Жариков молча смотрел на него, и он тогда сказал:

— Я не видел, я… — и показал ладонями, — ну… ощупал, нет, ощутил.

— Хорошо, — кивнул Жариков. — А где это с ней произошло, ты знаешь?

— Нет, Я не спрашивал.

— И правильно сделал. А я тебе скажу. Ты должен знать. В распределителе, — последнее слово он сказал по-английски.

Лицо Криса сразу отвердело и напряглось.

— Люся была в распределителе? — медленно спросил он.

Теперь он тоже говорил по-английски.

— Да. Там она попала под бомбёжку, её обожгло. Ликвидаторы из СБ потому и не сожгли этот распределитель, что он уже горел. А из развалин её уже наши солдаты вытащили.

— Как и меня, — кивнул Крис.

— Да, как и тебя. Но дело не в этом. Там, в распределители, надзиратели… надругались над ней.

Крис свёл к переносице брови.

— Вы… подождите… «трамвай»?! Нет!

— Да, — жёстко ответил Жариков и повторил: — Да.

— Нет! После «трамвая» не живут!

— Она и не хотела жить. Её заставили. Да, мы заставляли её жить. Потому что её смерть — это их победа. Ты понимаешь?

Крис кивнул и застыл, опустив голову и сжимая в лежащих на столе кулаках незажжённую сигарету. Жариков молча ждал. Да, вопрос девственности для Криса, разумеется, не стоит, даже не возникает, и он очень хорошо представляет и распределители, и надзирателей.

— Поэтому Люся боится… этого, — наконец сказал Крис по-русски, всё ещё глядя в стол.

Жариков кивнул, но Крис не заметил его кивка.

— Так… так как мне теперь жить? — Крис наконец поднял голову. — Я… я не смогу отказаться от Люси, я не буду жить без неё.

— Ни о каком отказе и речи нет, — Жариков смял свою сигарету, не заметив ожога. — Завтра твоя свадьба, и, я верю, всё у вас будет хорошо. Но я хотел, чтобы ты знал… про это. Когда знаешь… Понимаешь, Кирилл, слишком много ошибок от незнания.

— Да, я понимаю, Иван Дормидонтович. Вы… вы говорили с Люсей. Обо мне. Ведь так?

Жариков почувствовал, что краснеет. А Крис вдруг улыбнулся.

— Что вы ей сказали обо мне?

Жариков покачал головой.

— Нет, Кирилл. И Люся об этом нашем разговоре не узнает. От меня. А ты сам решай.

— Что?

— Что ты ей о себе скажешь. И как у вас будет…