Мои воспоминания (в 3-х томах) - Волконский Сергей - Страница 145

   Откуда пошло название "нигилист" -- кто скажет? Если Тургенев первый пустил его в печать, это не значит, что он его выдумал; я думаю, наоборот, что он прибегнул к нему, потому что оно уже было в ходу. Во всяком случае, это не было название партии, не сами люди себя так назвали, а их окрестили: от латинского слова "nihil" -- "ничто", то есть люди, ни во что не верящие. Наименование это стало понемногу приобретать значение активно-революционное, террористическое, в особенности, заграницей: взрыв в Зимнем дворце -- дело нигилистов, Александра II убили -- нигилисты... С другой стороны, слово это в обиходе изнашивалось, обесцвечивалось. Вспоминаю, что в семидесятых годах принц Петр Георгиевич Ольденбургский задумал объехать петербургские гимназии. Мой отец в качестве попечителя учебного округа сопровождал его. В одной гимназии на уроке принц наклоняется к отцу:

   -- Отчего у того ученика, на той скамейке, такие длинные волосы?

   -- Отросли, ваше высочество.

   -- Не нигилист?

   -- Нет, ваше высочество.

   Вернемся к тем, кого называли нигилистами. Из данной мной, хотя и беглой характеристики, думаю, достаточно оправдывается мое утверждение, что все это больше относится к области настроений, чем к области мышления. Все это не столько наука, сколько психология или даже патология. Во всем этом напряжение, несомненно, неврастеническое, психопатическое. И это показательно для русского характера вообще. Никакой умственной дисциплины. Дисциплина вообще противна русскому характеру, и революция, со свойственным ей в известных случаях духом потакания, придумала даже в отчетах учебных заведений заменить ненавистное слово "дисциплина" словом "посещаемость".

   Но мы, конечно, здесь говорим об одной только дисциплине умственной. У нас боязнь, прямо ненависть к умственно-руководящей силе. Как хотите называйте: дисциплина, закон, форма, самообладание, в науке метод, в искусстве техника, в жизни воспитанность, -- все это отметается как неглавное, не только не ценное, но вредящее. На место всего этого ставятся: интуиция, нутро, так называемая простота. На место ясного, точного, определенного ставится смутное, приблизительное, случайное. Люди ценятся, деятельность их оценивается не в силу руководящих ими начал вечного, неизменного, бесспорного характера, а в силу одушевляющего их порыва, как все порывы -- временного, как все порывы -- на опасной грани бессознательного. Эта зыбкая, ненадежная сторона русского характера была той почвой, на которую падали семена отрицания и хуления. Проповедники, сами умственно более дисциплинированные, одни в силу отсутствия дисциплины воспитательной недостаточно считались с этой опасной стороной характера толпы, другие прямо на ней играли. И толпа воспринимала, она отвечала той стороной своего существа, которая для своего проявления не требует труда, которая не нуждается в накоплении, которая не является плодом умственно-рабочего напряжения, а которая всегда тут как тут, может быть, дремлет, но ждет лишь прикосновения, чтобы вспыхнуть: толпа воспринимала чувством, отвечала порывом.

   Да, русский человек не есть человек убеждений, он человек настроений. В отношениях ли людей друг к другу, в политике ли, в критике ли, в искусстве ли, в религии ли -- он силится превратить настроение в закон. Можно подумать, если принять теорию автора "Пол и характер", что во всех мужчинах мужская половина природы спит, а в женщинах говорит одна лишь женская. Не знаю, как бы отнесся Венингер к такому гипотетическому применению его теории в качестве объяснителя народных судеб, но, во всяком случае, в судьбе наших умственных движений явное преобладание женского начала -- чувства, над мужским началом -- разумом.

   Я начал свою характеристику тогдашних людей с отношения к искусству. Это не случайно. Первое болезненное прикосновение отрицания я почувствовал не на моей классовой принадлежности, не на детском моем монархическом патриотизме, не в моих наивных смутных верованиях -- я почувствовал его на моей любви к тому, что находил прекрасным.

   Я ничего еще не видал, я почти ничего еще не слыхал, я только начинал читать, но помню, что глубоко меня оскорбляло, когда некоторые люди говорили: "Ваши Рафаэли, ваши Бетховены, ваш Пушкин". И я отлично знал, что они Рафаэля не видали, Бетховена не слыхали, Пушкина не читали. Послушайте стихотворение Пушкина "Демон":

   В те дни, когда мне были новы

   Все впечатленья бытия --

   И взоры дев, и шум дубровы,

   И ночью пенье соловья, --

   Когда возвышенные чувства,

   Свобода, слава и любовь

   И вдохновенные искусства

   Так сильно волновали кровь,

   Часы надежд и наслаждений

   Тоской внезапной осеня,

   Тогда какой-то злобный гений

   Стал тайно навещать меня.

   Печальны были наши встречи:

   Его улыбка, чудный взгляд,

   Его язвительные речи

   Вливали в душу хладный яд.

   Неистощимой клеветою

   Он Провиденье искушал;

   Он звал прекрасное мечтою;

   Он вдохновенье презирал;

   Не верил он любви, свободе;

   На жизнь насмешливо глядел --

   И ничего во всей природе

   Благословить он не хотел.

   Это стихотворение, чисто личного характера, посвященное Александру Раевскому, получает совсем новую окраску, когда в образе единичного "демона" мы увидим совокупную личность целого поколения. Да, они не только подвергали издевательству предметчужого восхищения, они плевали в самый источник его. Критика же их была лишена малейшей художественной искры: они говорили так только для того, чтобы протестовать против авторитета, не признать того, что признавалось другими; они опрокидывали авторитеты, точно в бабки играли; да даже в бабках нужна сноровка, а сноровка -- та же дисциплина; нужно умение сопоставлять, сравнивать -- без сопоставления нет прицела. У них ничего этого не было; дисциплину ненавидели, а сравнения? Что же они знали, что видели?

   Вот это самая безотрадная сторона наших умственных настроений и критических порывов: люди не имели точек сравнения, они выходили сражаться в умственном смысле натощак, они были неучи в том деле, о котором судили... Один семинарист смотрел на висевшую в моей комнате копию "Мадонны со щегленком" Рафаэля, в которой, если помните, маленький Христос поставил свою ножку на ступню Богородицы. Он смотрел, смотрел, губы складывались все брезгливее, и наконец промолвил: "А у Христа-то нога огро-о-омная..." Подошел к картине ближе: "Ах да, вот оно что". И не понимают люди, что они не Рафаэля оскорбляют, а только подобным подозрением выдают свое убожество. А был он близок к кругам студентов Академии художеств... Жалко, глубоко жалко было тех людей... Этот семинарист спился. Большинство из них бродило с волчьими паспортами. Немногие смирялись, поступали на службу и являли впоследствии бесцветный образец чиновной благонамеренности. Каторжник или чиновник -- увы, русская действительность не доставляла много разнообразия в пределах этих крайностей.

   Таковы были представители людской породы, наводнившие собой университеты, земские учреждения, больницы, школы, залившие собой необъятные пространства нашей родины с удручающей одинаковостью не только настроения, но и внешних форм его проявления. Таковы были "нигилисты".

   Если захотим в этих людях найти черту, общую с представителями иных течений в наших культурных слоях, то мы отметим то, на что указывает гениальный мыслитель, чьи слова приведены в виде эпиграфа к этой главе. Теоретичность, надуманность, книжность -- то, что Шпенглер называет "вычитанностью" и в чем видит общее качество русской "интеллигенции". Оторванность от условий и требований действительной жизни -- вот что единит все наши умственные течения. И вот почему даже те малочисленные представители общественно-политической культуры, которые заявили себя с положительной стороны, сливаются с этим бродячим стадом отрицателей и перед судом родины пропадают в общем море непригодности.