Мои воспоминания (в 3-х томах) - Волконский Сергей - Страница 132

   Есть ли на свете что-нибудь более трудное, как опровергать предлог? Опровергните -- сейчас явится другой. Uno avulso, non deficit alter. Мне всегда казалось, что предлог -- злейший враг логики. Ведь предлог -- это то, что нарушает самую нерушимую связь явлений -- причинность; это есть подмена естественного рождения каким-то насильственным подбором. А тот случай, о котором я рассказываю, представляет собой некоторую разновидность. Дело в том, что государь верил в то, что говорил; он действительно думал, что артисты устали и пр. Для него это был не предлог, это была причина. Но в таком случае в чем же дело? Откуда было у меня такое ощущение бесполезности всяких доводов и почему, несмотря на искренность государя, я испытывал ту неловкость, которую испытываю всегда, когда вместо причины стою перед предлогом? Очевидно, что-то произошло в промежутке тех трех дней. Произошло вот что.

   Когда из царской ложи я вышел на сцену, подозвал режиссера и сказал, чтобы он подчистил "Фиамметгу", так как государь собирается ее посмотреть, оказывается, -- я этого тогда и не заметил, -- в двух шагах от меня стояла Кшесинская. "Фиамметгу" танцевала балерина Трефилова, которую Кшесинская терпеть не могла; услыхав мои слова, -- это мне передали впоследствии, -- она сказала: "Ах вот как! "Фиамметта" не пойдет". И "Фиамметта" не пошла. Вот, значит, где произошла подмена причины предлогом.

   Кшесинская достигала всего, что хотела. Через великого князя Сергея Михайловича, с которым она жила, она восходила к государю, который в память своих когда-то близких к ней отношений разрешал все ее просьбы. Она при этом умела так обставить свою просьбу, что выходило, как будто ее обижают. Во всяком случае, государю казалось, что она является страдалицей за прежнее его к ней благоволение. Поэтому он думал, что, разрешая ее просьбы, он тем самым восстановляет справедливость, избавляет ее от несправедливого преследования. В данном случае, очевидно, и просьбы не было или, вернее, личной просьбе была придана видимость заступничества за других. Государю предоставляется случай выказать свое внимание к артистам, измученным двойными спектаклями на масленой неделе. И он выказал внимание, он сказал: "Поставьте лучше "Маркитантку".

   Не в первый раз государь вмешивался в мелочные подробности балетного репертуара и даже распределения ролей. Это было всегда ради удовлетворения какого-нибудь желания Кшесинской; это всегда сопровождалось какою-нибудь несправедливостью по отношению к какой-нибудь другой танцовщице. Сам государь не знал, что творит несправедливость. Он исполнял чужую просьбу, и просьба ему докладывалась в такой форме, что несправедливость оставалась сокрыта. Что, например, было непригляднее скрытой стороны этого факта? Именем царя совершается возмутительная несправедливость. А вместе с тем что было проще и яснее видимой стороны этого происшествия? Государь "входит в положение" бедных артистов. И вот почему в этом случае, как и всегда в других подобных случаях, я мог ответить только и ответил: "Слушаюсь, ваше величество".

   Нелегко было быть орудием несправедливости. Я уже не говорю о том, что всякий такой случай, становясь предметом всеобщего обсуждения за кулисами, возбуждал волнения, разжигал страсти и, конечно, не способствовал ни укреплению дисциплины, ни утверждению авторитета директора. И, однако, выйти в отставку я не мог -- "видимость" не дала к тому уважительного основания. Был, правда, один случай, но он произошел при самом начале моей службы и при таких обстоятельствах, что я должен был примириться с фактом. Вот как это было.

   Мой предшественник по управлению театрами, Иван Александрович Всеволожский, заключил контракт с дрезденской балериной Гримальди. Этот контракт я унаследовал; с ее дебютов начинался балетный сезон 1899 года. Она дебютировала в "Жизели" с большим успехом. Следующий балет по контракту -- "Тщетная предосторожность"; начались репетиции. В одно прекрасное утро на приемном дне является ко мне Кшесинская, заявляет свои права на исключительное исполнение "Тщетной предосторожности" и просит не отдавать другой то, что она называла "мой балет". Я отказал, ссылаясь на контрактное обязательство и указывая на то, что ни в опере, ни в драме не существует монополии ролей, что нет основания вводить этот обычай в балетную труппу: и в самом деле, разнообразие для публики, для балерин -- соревнование. Она вышла недовольная. На другой день -- ко мне звонок; у телефона великий князь Сергей Михайлович; спрашивает, когда я могу заехать к нему. Условились -- на следующий день. Приезжаю. "Я хотел с вами поговорить насчет Матильды Феликсовны, насчет "Тщетной предосторожности".

   Начинается все то же самое, и с моей стороны те же ответы -- сказка про белого бычка. Я указывал, кроме того, на дисциплину, чувство служебного долга. Он все это отмахивал и настаивал все на одном: "Отнеситесь к вопросу не с служебной сухостью, а с человечностью, с сердечностью". Видя, что из этого разговора на балетные темы ничего не вытанцуется, я сказал, что подумаю и напишу ему, вперед решив, что ответ мой будет отрицательный.

   На другой день был мой доклад у министра Двора, барона Фредерикса. Через день он уезжал с государем в Дармштадт, и я предупредил, что в его отсутствие у меня будет столкновение с моим августейшим тезкой и что, может быть, и до него дойдут о том отголоски. Прощаясь со мной, он сказал: "Будьте тверды". "Я буду", -- сказал я. "Будете ли вы?" -- подумал я.

   Надо сказать, что перед тем, как мне был предложен пост директора императорских театров, запросили моего близкого друга, князя Александра Андреевича Ливена, способен ли я буду противустоять вмешательству великих князей в театральные дела. Ливен поручился за мою самостоятельность в этом отношении. Но после первых же докладов у министра я понял, что он никогда не будет опорой. Ведь это же элементарная истина, что опираться можно только о то, что способно противустоять. Фредерике, при рыцарски-благородных качествах своих, был характера рыхлого; я ясно ощущал, что его напутствие есть совет, но оно не может быть принято как обещание. Фредерике, кроме того, был недалек; он был неподвижного ума. Доклады у него иногда бывали очень тяжелы -- он с трудом улавливал суть дела; всякий доклад надо было подавать в самых коротких словах -- его мышление сейчас же утомлялось, его не хватало ни на какое более длинное рассуждение. Самое благоприятное для меня это бывало, когда он чувствовал усталость, тогда он не спрашивал объяснений и прямо подписывал... Решив соблюсти свою "линию", я на другой день написал Сергею Михайловичу мой мотивированный отказ исполнить его желание. Получил в ответ письмо столь же недовольное, сколько нескладное, которое кончалось так: "А что Вы пишете, что отвечаете мне по зрелом размышлении, то и я обратился к Вам не без оного. Оскорбив Матильду Феликсовну, Вы обидели и меня". На этом кончилась первая глава происшествия. Репетиции "Тщетной предосторожности" продолжались.

   Недели через две подает курьер телеграмму. Распечатываю -- шифрованная. У меня в дирекции шифра не оказалось; отправляюсь к управляющему канцелярией министра Злобину, беру у него шифр, возвращаюсь домой, расшифровываю -- из Дармштадта, от Фредерикса: "Передаю Вам приказание не отдавать балета "Тщетная предосторожность" балерине Гримальди, оставив его за Кшесинской". Я сделал еще одну попытку, послал убедительную телеграмму, но получил в ответ: "Не могу изменить полученного Вами приказания". Что мне оставалось делать? Репетиции "Тщетной предосторожности" прекратились.

   Повторяю, это было в самом начале моей службы. Подавать в отставку было бы смешно, тем более что приходилось бы ждать два месяца возвращения государя; было бы смешно оспаривать у самодержца право распределения ролей, которое принадлежало и мне, его подданному, и всякому режиссеру. Наконец, смешно было уходить по такому поводу, который по видимости своей имел бы характер личной обиды. Но я написал тогда письмо барону Фредериксу, в котором изложил мой взгляд на все это и между прочим сказал, что подобные распоряжения ложатся тенью на доброе имя государя. Действительно, вся мелкая петербургская "публика", вся провинция были уверены, что государь продолжает сожительствовать с Кшесинской. И как было не думать, когда всякая ее просьба исполнялась? В глазах всех Кшесинская была "самодержавный каприз". И всякое административное распоряжение утверждением своим только подтверждало предположения общественного мнения. Великий грех в этом отношении на душе покойного Сергея Михайловича, грех способствования тому, что в конце концов мы должны назвать оскорблением величества. В таком смысле написал я министру Двора. В отставку, как сказал уже, не подал, а решил ждать, как пойдет дальше...