Аналогичный мир - 2 (СИ) - Зубачева Татьяна Николаевна - Страница 304

— Хороший контракт? — спросил Эркин.

— Что там на бумаге было, я не знаю, а обернулось… Лендлорды разъехались, он на конюшню пришёл, меня из денника выдернул и повёл. Через сад, сад большой был, за садом лес — не лес, ну, как лес вроде, только мы там дорожки чистили, сушняк убирали, ну и…

— Парк называется, — кивнул Тим.

— Ну вот. И там, дом — не дом, коробка деревянная, но с крышей, окошком и дверью. «Вот, — говорит, — Даю тебе под жильё. Делай, будешь здесь жить. Инструмент, материалы, — ухмыляется, — в счёт обеспечения. Тебя, — говорит, — с батраками не поселишь, они — белые, приковывать тебя больше нельзя. Живи здесь». И стал я крутиться. Там стены, крыша, — всё сгнило, камин развалился. Всё перебрать, всё сделать надо. Днём на конюшне, потом там. Дал он мне так поколупаться, и опять всё в счёт. Два года я уже свободный пахал на него, денег не видал, только долг рос. За каждую доску, каждый кирпич… Я в воскресенье не работал теперь, так я по округе шастал, увижу что, для дома годное, под куртку и в дом. Булыжники на фундамент, на камин — все на себе перетаскал.

— Сделал?

Чолли кивнул.

— Он мне в помощь то одного раба отпустит на воскресенье, то другого. И всё опять в счёт идёт. Сделал я дом. Кровать сбил, стол, даже полку, посуды из консервных банок наделал. Он и зовёт меня. Рабынь поставил, ухмыляется. «Ну, — говорит, — Бычок, я слово держу, которую тебе дать в пользование?» И… была не была, я на Найси показал. «Её», — говорю. Он ржёт. И говорит: «Родит, выкормит, отдам». Ну, она уже на сносях была. Словом, разрешил он ей на воскресенье ко мне уходить.

— Подожди, — Эркин свёл брови, прикидывая цифры. — Это же перед Свободой уже, так?

— Год до Свободы оставался. А родила она, он нас обоих к себе в кабинет. И говорит: «Ты, — говорит, — Чолли, скольких рабов сделал?» Я говорю, что тогда четырнадцать, да ещё четверо, восемнадцать, говорю. Он смеётся, дескать, чуть-чуть до двойной нормы не дотянул. «А ты, Найси?» — говорит. Она и отвечает, что четверых. Ну, ладно. И он… «Так и быть, — говорит, — пусть у тебя живёт, пока кормит». Этот, дескать, всё равно его, следующий мой будет. И потом… он… он у нас каждого второго забирать будет. Вот так. Так у меня семья стала. И ел я уже не со всеми. Найси готовила и приносила мне. На конюшню. Я ем, а она сидит рядом и смотрит. А вечером я дома ел. Знаете, что это, прийти домой?

— Знаю, — глухо ответил Эркин.

— Пахал я. Денег ни хрена. Долг растёт. А всё равно… У дома пятачок расчистил, Найси посадила там, посеяла… Хоть одна морковка, а не хозяйская, своя. А осенью… на День Благодарения как раз… Хозяин пришёл. Малыша забирать. Я говорю, что года ж нет, ну, мне… дуло в нос, я и заткнулся. Он говорит: «Ты себе настругаешь, сегодня же и займись. А то станок твой, — ржёт — отберу». И ушёл. Гадина, сволочь. Спешил. Всё уж ясно было, громыхало рядом, а ему лишь бы денег успеть схапнуть. Охотник чёртов.

— Охотник? — переспросил Тим.

— Ну да. В клубе он каком-то был, на охоты ездил, на стрельбы. И дружки у него такие же сволочи, сразу видно. Ладно. Тут Свобода пришла. Пока все слушали, да глазами с ушами хлопали, я на конюшню, Байрона ухватил, самый резвый был, заседлал и в питомник погнал. Он там недалеко, со всех имений туда годовиков свозили, а потом ещё куда-то отправляли. Думаю: отправка после Нового года, ну, отсортируют, проклеймят и отправят, а сейчас, думаю, там они, найду своего, заберу. Свобода же. Крикнул только Найси, чтоб домой шла и заперлась, пока я не вернусь. И поскакал. Хлещу Байрона, а он и так… словом, подлетаю туда, а там уже русские. И мне поворот. Назад, дескать, нельзя. И по-нашему ни слова ни один. Я офицера углядел. И к нему. С ходу на колени пред ним, кричу, плачу. Они ни в какую, не пускают, потом подошёл один, что язык знал, я ему объяснил всё. Он и говорит: «Нельзя тебе такое видеть» Я опять в ноги ему. Он махнул рукой. Иди, дескать. И говорит мне: «Держись, будь мужчиной». Ну, солдат мне калитку боковую открыл. Я вошёл. Ну, надзиратели лежат. Двор там такой, как плац здесь. Кто уж эту мразь пострелял, не знаю, да и по хрену мне, обидно, конечно, что им лёгкую смерть дали, ну да… ладно. А дальше… дальше дети. Лежат. Годовики, постарше. Кучей, пострелянные все. Ну, я стою, — Чолли закрыл глаза на мгновение, глубоко прерывисто вздохнул, — И… И как толкнуло меня. Думаю: найду, хоть выпрошу, чтоб похоронить дали. Полез, а один… тёплый. Я его взял, переложить хотел, а он зашевелился. Я оглядываюсь. Офицер у калитки стоит, на меня смотрит. Я куртку скинул, накрыл малыша, чтоб не видно было, и к нему. «Дозвольте, — говорю, — куртку на седло отнести и ещё поискать». Он так смотрит на меня и кивает. Я к Байрону бегом. А там машины, солдаты русские и гляжу: двое в белых халатах, врачи. Я Байрона отвёл подальше, привязал, куртку с мальцом на седло положил, шепнул, чтоб замер и голоса не подавал. Он глазёнками на меня лупнул и понял, зажмурился. Я бегом обратно. Гляжу, и врачи туда, к воротам идут. Ну, думаю, кранты, и этого отберут, а я ещё лезу, а у калитки уже, и офицер тот же. Впустили меня. Гляжу: русские разбирают тоже, смотрят. Ну, думаю, если ещё…

— Нашёл своего? — спросил Тим.

Чолли покачал головой.

— Нет, не было его. Я потом думал. Может, его в другой, дальний питомник отвезли, туда я и не совался. Но слышал, что и там и постреляли, и выжгли всё. Из огнемётов. А здесь… не успели сжечь. Рядом со мной русский стоял. Тоже перекладывал. Гляжу, а он плачет. Я ещё подумал, что белый… а чувствует. Как человек. И тут девчонка, совсем махонькая, смотрит на нас, живая. Солдат к ней руки протянул, а она испугалась. Ну, он мне и показывает, бери, дескать. Я взял её на руки, она прижалась ко мне, дрожит. Холодно же, зима, а она голенькая. Тут офицер подошёл, посмотрел. Спрашивает: «Твоя?». Я киваю, рубашку из штанов тащу, чтоб хоть как прикрыть её. Тут солдат свою куртку армейскую снял, мне протягивает. И показывает рукой, иди, мол, иди отсюда. И офицер сказал: «Иди». Я куртку взял, прикрыл девчонку, кланяюсь, благодарю.

— Больше смотреть не стал? — спросил Тим.

— Нет, и так уж всё видно было. И врачи подходили. Наглеть нельзя, понимаешь? Я бочком, обходом и к воротам. Выскочил, смотрю — Байрон, как стоял, стоит. Бегу к нему и думаю: как я их из куртки в куртку перекладывать буду, чтоб не заметили. Оглядываюсь, а они там своим заняты. Я обоих в армейскую завернул, чтоб головы не торчали, свою надел, в седло сел, только тронул, мне кричат: «Стой!». У меня сердце так и ухнуло. Оборачиваюсь. Подходят двое. Солдаты. Дали мне мешок армейский, тяжёлый, и машут — езжай.

— Тушёнку дали? — улыбнулся Тим.

— Ага, — кивнул Чолли. — Дома уже рассмотрел. И тушёнка, и сгущёнка, и хлеб, и сахар, и сала кусок. Вот так. А Стёпка…

— Дурак он дурак и есть, — примиряющее сказал Эркин. — Чего об нём…

Чолли уже спокойно закурил.

— Оно-то так, конечно. Вёз я их в охапке. Кругом… где полыхает, где стреляют… Заваруха. Привёз. Найси, я велел ей дома сидеть, а она аж у дороги меня ждала. Взяла их у меня. Я её с ними на Байрона боком посадил и повёл его в поводу. Привёл домой. Ну, Найси их греть, кормить, мне новости рассказывать.

— Так и остался там? — спросил Тим.

— А куда я денусь в заваруху с бабой и пискунами, раз? И думал, дурак, что дом мой, это два. Хозяин объявился когда, так хвостом передо мной вилял, благодарил, что я лошадей всех сохранил, ну и за коровами присмотрел. Наобещал, насулил… Я и подписал новый контракт на год.

— Корову не обещал? — усмехнулся Эркин.

— Обещал, — кивнул Чолли. — С одной коровы молоко моё. А что, тебе, что ли, то же?

— Ну да. Я ж скотником был. Ну, и что? Сдержал слово хозяин?

— Ты видел, чтоб беляк цветному слово держал? — презрительно посмотрел на него Чолли. — Долг на мне остался, пахал я по-прежнему. Но у меня дом был, семья. Весной ещё ничего, а летом… Найси родила уже, кормила. Доить не ходила. А я как приду, так мою уже выдоили. И забрать не моги. В контракте не оговорено. Бери его молоко, а оно в счёт идёт. И всё круче, да круче. Приедет когда… дети от него под кровать прятались. А осенью… приехали к нему. Охотники все, дружки его. Пили, ели, веселились… Мне их веселье по хрену, я своё сделал, лошадей им к ночной охоте, любили они по ночам охотиться, подготовил и домой. А тут он, посмотрел так и говорит… говорит, что раз я двоих тогда из питомника привёз, то этот и следующий, кто родится, его. Я стою, смотрю на него. И эти кругом… рожи беляцкие. Ржут. Я смолчал. И домой. Тогда обошлось. Ну, думаю, перепились и старое вспомнили. Не чухнулся, дурак старый.