Капитан Хорнблауэр - Форестер Сесил Скотт - Страница 111

— Поймите, — продолжала виконтесса. — Он приютил вас не из ненависти к Императору. Просто он добр, а вы чуждаетесь в помощи — не помню, чтоб он хоть раз отказался кому-нибудь помочь. Трудно объяснить, но, я думаю, вы поняли.

— Я понял, — сказал Хорнблауэр мягко. Он проникался к виконтессе все большей приязнью. Наверно, она одинока и несчастлива, она по-крестьянски сурова, но первым ее движением было рассказать чужаку о доброте и благородстве свекра. Почти рыжеволосая, темноглазая, она была очень хороша собой, что особенно подчеркивалось белизной кожи; если бы не легкая неправильность черт и не большой рот, ее можно было бы назвать ослепительной красавицей. Не удивительно, что юный гусарский поручик — Хорнблауэр не сомневался, что покойный виконт де Грасай был именно гусарским поручиком — влюбился в нее во время нудных учений и настоял на женитьбе вопреки недовольству отца. Хорнблауэр и сам бы легко в нее влюбился, если б рассудок не удерживал от подобного безумия под кровом графа, в чьих руках его жизнь.

— А вы, — спросила виконтесса. — У вас есть в Англии жена? Дети?

— Жена, — сказал Хорнблауэр.

Даже на родном языке он затруднился бы говорить о Марии с незнакомыми, он сказал только, что она маленького роста и волосы у нее темные. Что она полная, что у нее красные руки, что она предана ему до безумия и что его это раздражает — он не смел говорить о ней подробней, боясь обнаружить то, чего еще не обнаруживал ни перед кем — что не любит жену.

— Значит, у вас тоже нет детей? — спросила виконтесса.

— Сейчас нет, — ответил Хорнблауэр.

Это была пытка. Он рассказал, как маленький Горацио и маленькая Мария умерли от оспы в Саутси, и, проглотив ставший в горле ком, добавил, что еще ребенок должен родиться в январе.

— Будем надеяться, что к тому времени вы вернетесь к жене, — сказала виконтесса. — Сегодня вы сможете поговорить с моим свекром, как это устроить.

При последних словах в комнату вошел граф, словно вызванный этим упоминанием.

— Извините, что прерываю вас, — сказал он, возвращая Хорнблауэру поклон, — но из окна кабинета я только что видел, как от едущего берегом отряда отделился жандарм и направляется к дому. Я не слишком побеспокою вас просьбой пройти в комнату мсье Буша? Вашего слугу я пришлю туда же, а вы, если вас не затруднит, запритесь изнутри. Я сам поговорю с жандармом и не задержу вас больше, чем на несколько минут.

Жандарм! Хорнблауэр вылетел из комнаты и оказался у дверей Буша раньше, чем окончилась эта длинная речь. Мсье де Грасай сопровождал его, невозмутимый, вежливый, неторопливый в словах.

Буш сидел на кровати и уже открыл было рот, но Хорнблауэр махнул рукой, призывая к молчанию. Через минуту постучал Браун. Хорнблауэр впустил его и тщательно запер дверь.

— Что случилось, сэр? — прошептал Буш. Хорнблауэр шепотом объяснил, не снимая руки с дверной ручки и прислушиваясь.

Он слышал стук во входную дверь, звяканье открываемой цепочки, однако, как ни вслушивался в разговор, ничего разобрать не мог. Однако жандарм говорил почтительно, Феликс — ровным бесстрастным голосом образцового дворецкого. Потом застучали сапоги, зазвенели шпоры — это жандарма провели в холл. Дальше дверь за ним затворилась и все смолкло. Минуты тянулись часами. Чувствуя нарастающую нервозность, Хорнблауэр повернулся к остальным — они сидели, навострив уши — и улыбнулся.

Ждать пришлось долго, постепенно они расслабились и обменялись улыбками — уже не натужными, как сперва Хорнблауэр, а вполне искренними. Шум в холле возобновился, они встрепенулись, напряглись. Так они и сидели скованно, вслушиваясь в доносящиеся из-за двери голоса. Потом стукнула входная дверь, голоса стихли. Однако прошло довольно много времени — пять минут, десять минут — прежде чем стук в дверь заставил их вздрогнуть не хуже выстрела.

— Разрешите войти, капитан? — спросил граф из-за двери.

Хорнблауэр поспешно отпер замок и впустил его. Пришлось стоять и с лихорадочным спокойствием переводить извинения графа: не побеспокоил ли он мсье Буша, как здоровье лейтенанта и хорошо ли он спал.

— Пожалуйста, ответьте ему, что я спал отлично, сэр, — сказал Буш.

— Приятно слышать, — сказал граф. — Теперь что касается жандарма…

Чтобы не подумали, будто он от волнения позабыл про приличия, Хорнблауэр придвинул графу стул.

— Спасибо, капитан, спасибо. Вы уверены, что я не обременю вас своим присутствием? Вы очень любезны. Жандарм сказал мне…

Разговор замедляла необходимость переводить Бушу и Брауну. Оказалось, что жандарм из Невера. Перед самой полуночью разъяренный полковник Кайяр поднял на ноги город и всех, кого можно, отправил на поимку беглецов. В темноте они ничего сделать не могли, но с рассветом Кайяр начал систематически прочесывать оба берега, ища следы пленников и расспрашивая о них в каждом доме. Сюда жандарм зашел для проформы — спросил, не видели ли беглых англичан, и предупредил, что они могут быть поблизости. Граф заверил, что никого не видел, и жандарм полностью этим удовлетворился. Кстати, он и не рассчитывал отыскать англичан живыми. На берегу возле Бек д'Оль нашли одеяло, одно из тех, которыми укрывался раненый англичанин, из чего заключили, что лодка, скорее всего, перевернулась. Если так, беглецы, несомненно, утонули, в ближайшее несколько дней тела их обнаружат ниже по течению. Жандарм считал, что лодка перевернулась меньше чем через милю, на первом же перекате, такое бурное было течение.

— Надеюсь, капитан, вы согласны, что эти сведения на редкость благоприятны? — добавил граф.

— Благоприятны! — воскликнул Хорнблауэр. — Да лучше и не может быть!

Если французы сочтут его мертвым, то скоро прекратят поиски. Он повернулся к остальным и разъяснил ситуацию на английском. Буш и Браун поблагодарили графа кивками и улыбками.

— Быть может, Бонапарт в Париже не удовлетворится таким простым объяснением, — сказал граф. — Я даже уверен, что не удовлетворится и снарядит новые розыски. Однако нас они не побеспокоят.

Хорнблауэр поблагодарил, граф отмахнулся.

— Остается решить, — сказал он, — как вам поступить в будущем. Не будет ли назойливостью с моей стороны заметить, что, пока лейтенант Буш нездоров, дальнейшее путешествие представляется мне неразумным?

— Что он сказал, сэр? — встрепенулся Буш — при звуке его имени все глаза устремились на него. Хорнблауэр объяснил.

— Скажите его милости, сэр, — сказал Буш, — что мне пара пустяков — соорудить себе деревянную ногу, и через неделю я буду ходить не хуже него.

— Отлично! — сказал граф, когда ему перевели и разъяснили. — И все же я сомневаюсь, чтоб искусственная нога разрешила ваши трудности. Вы можете отрастить бороды или сменить платье. Я подумал, что в продолжение пути вы могли бы изображать немецких офицеров на императорской службе, что извинило бы незнание французского. Но отсутствие ноги скрыть невозможно. Много месяцев появление одноного иностранца будет напоминать подозрительной полиции о раненом англичанине, который бежал из плена и, по официальной версии, утонул.

— Да, — сказал Хорнблауэр, — разве что мы сумеем избежать столкновений с полицией.

— Это невозможно, — уверенно сказал граф. — Французская империя кишит полицейскими офицерами. В путешествии вам понадобятся лошади, вероятно, даже карета, проехав сто миль верхом или в карете, вы непременно столкнетесь с полицией. На дороге паспорта проверяют едва ли не через каждые десять миль.

Граф задумчиво потянул себя за подбородок; глубокие складки в углах подвижного рта сделались заметнее.

— Какая жалость, — сказал Хорнблауэр, — что наша лодка разбита. Возможно, на реке…

Он понял, как им надо бежать, сразу, во всех подробностях, и поднял на графа глаза. Взгляды их встретились — и опять Хорнблауэр ощутил между собой и графом странное понимание. Граф думал в точности о том же самом — это явление Хорнблауэр наблюдал не впервые.

— Конечно! — сказал граф. — Река! Как я не подумал! До Орлеана она не судоходна, из-за частых паводков берега малонаселены, города расположены редко, и вы сможете миновать их ночью, как Невер.