Поиски в темноте - Тодд Чарльз - Страница 51

Роузи опустила голову и принялась играть с кушаком своего платья.

— Да, — ответила она так тихо, что он едва расслышал.

— Расскажи, какая она.

— Она была красивая, — повторила Роузи.

— Платок еще у вас? — спросил Ратлидж, обращаясь к отцу девочки. Эндрюс одними губами ответил: «Нет».

— Мне понравилась ее шляпка, — вдруг подала голос Роузи. — Я тоже такую хочу! И платье!

— Правда? Какого оно было цвета?

Он молча и терпеливо ждал. Наконец девочка показала на графин с водой, стоявший на столе, хрустальный графин с перевернутым стаканом вместо крышки. В серебристой полоске на горлышке отражался свет, льющийся со двора; он сиял и переливался.

— Вот такое! — сказала девочка, застенчиво улыбнувшись.

«На ходу переливалось… как прохладная вода», — примерно так выразилась Эдит, горничная Уайетов.

Ратлидж медленно выпрямился и повернулся к Хильдебранду.

— Будьте добры, мистер Эндрюс, извините нас, мы сейчас вернемся, — отрывисто произнес начальник полиции Синглтон-Магна. Не дожидаясь ответа, он обошел стол и посмотрел на Ратлиджа.

Они вышли в темный, душный коридор, осторожно закрыли за собой дверь и отошли подальше, чтобы их не было слышно. В дальнем конце коридора находилась другая дверь, за которой сидел Моубрей. Она была в тени. Ратлидж поймал себя на том, что думает о нем.

— Он не убивал их, — сказал он, обращаясь больше к себе, чем к Хильдебранду.

— Мы ничего не знаем наверняка, — возразил Хильдебранд.

— Девочка только что описала шляпку и платье, которые были на мисс Тарлтон. Если на станции была мисс Тарлтон, если Моубрей видел и искал именно мисс Тарлтон, значит, его жена и дети погибли в шестнадцатом году. И только в его воображении… — Он замолчал. Кто лучше его понимал, на какие фокусы способно воображение? Как то, во что ты веришь, искажается и преображается из-за твоих поступков… Когда дом Моубрея разбомбили, его не было в Лондоне; он не мог спасти жену и детей. Он воевал во Франции, а домой приехал только на похороны. С тех пор не было дня, чтобы он не тосковал по ним. До такой степени, что в трудную минуту он увидел то, что хотел увидеть больше всего на свете… возвращение к прошлому.

— Мы ничего не знаем наверняка! — упрямо повторил Хильдебранд. — Можно ли допустить такого маленького ребенка в зал суда? Получится фарс! От перекрестного допроса она растеряется. Или вы хотите подвергнуть их семью еще одному испытанию?

— А вы что предлагаете? И дальше искать убитых детей, расширять район поисков?

— Вас это уже не касается! Раз дети нашлись, вы можете возвращаться в Лондон. Остальное предоставьте нам.

— Тогда позвольте мне один последний опыт. Пусть Моубрей на них посмотрит…

— Вы что, с ума сошли?

— Нет, послушайте меня! — Услышав их голоса, дежурный констебль открыл дверь в начале коридора и просунул внутрь голову, но быстро убрал ее, повинуясь раздраженному жесту Хильдебранда. — Вот что я хочу сделать…

Час спустя все было устроено. Конечно, Роберт Эндрюс был недоволен, как и Хильдебранд, и Маркус Джонстон, адвокат Моубрея.

Разгневанный Хильдебранд потребовал, чтобы Ратлидж позвонил Боулсу в Лондон. Он застал суперинтендента не в самом лучшем настроении. Хотя Ратлидж прикрывал трубку рукой, вопли Боулса были отчетливо слышны в кабинете:

— Томас Нейпир заходит сюда ежедневно, чтобы узнать, какие у нас успехи и нашли ли мы мисс Тарлтон! Мне не нравится, когда политики дышат мне в затылок! Ратлидж, вы виноваты в том, что втянули Нейпира в это дело!

— Если убитая — мисс Тарлтон, мистер Нейпир будет не просто дышать нам в затылок, — ответил Ратлидж. — Он поселится у вас в кабинете! По моим сведениям, он любил ее как родную дочь! — Скорее всего, даже больше…

— Тогда выясните раз навсегда, чьи это дети — Моубрея или нет! Слышите? Передайте трубку Хильдебранду, я приведу его в чувство!

Итак, все было улажено.

Когда они пошли за Моубреем, по-прежнему погруженным во мрак, он не сразу понял, чего от него хотят. С трудом он зашел в кабинет Хильдебранда. Глаза у него ввалились, волосы были нечесаными, подбородок зарос щетиной. Джонстон поздоровался с ним, но Моубрей не ответил. Потом все замолчали.

Казалось, Моубрею все было безразлично. Он делал все механически — ел, лежал на койке ночью, шел, куда прикажут. Его ничто не трогало. Во внутреннем дворе, куда выходили окна кабинета, в куче листвы лежал большой красный мяч.

Джонстон что-то говорил, когда во двор вошел первый мальчик — ровесник Роберта Эндрюса. И волосы у него были почти такие же. Увидев мяч, мальчик бросился к нему.

Моубрей вздрогнул и закричал:

— Нет… не мучайте меня!

— Мистер Моубрей, — тихо спросил Ратлидж, — там ваш Берти?

— Нет… Господи, нет! Я убил моего Берти, вы сами мне так сказали!

Во двор вбежал еще один мальчик; он сразу же потребовал, чтобы мяч отдали ему — сейчас его очередь играть. Первый мальчик отказался, и они горячо заспорили. Появился третий мальчик, чуть старше, ближе по возрасту к сыну Моубрея — Берти было бы сейчас столько же, если бы он остался в живых.

Не сводя взгляда с Моубрея, Ратлидж сказал:

— Мистер Моубрей, пожалуйста, взгляните на детей и скажите, нет ли среди них вашего сына.

Моубрей, в глазах которого стояли слезы, повернулся к Джонстону, ища у того помощи. Джонстона передернуло.

— Инспектор! — обратился он к Ратлиджу хриплым шепотом.

Во двор нехотя вошел четвертый мальчик. Неожиданно Моубрей вздрогнул, привстал с места. Джонстон потянулся к нему, но Ратлидж тихо напомнил:

— Он ни в коем случае не должен к ним приближаться!

Прежде чем Джонстон или Хильдебранд успели шевельнуться, Моубрей подошел к окну, упал перед ним на колени. По его лицу потекли слезы.

— Берти! — закричал он, молотя ладонями по стеклу. — Берти! Это ты, малыш?

Роберт Эндрюс-младший повернулся к человеку в окне, в его глазах мелькнула тревога. Потом он повернулся к другим мальчикам, которые дрались из-за мяча. Мяч выпал, и Роберт схватил его и убежал, радостно крича:

— Мое! Мое!

Моубрей воскликнул:

— Нет… нет… Берти, вернись!

И тут он заметил Роузи, которую ввела во двор за руку девочка чуть постарше. У них было мало времени; они не успели найти девочек подходящего возраста. Моубрей смотрел на нее и не мог насмотреться, на его лице появилось странное выражение. Роузи, крепко державшая другую девочку за руку, посмотрела прямо на окно и отвернулась. Лицо ее осветилось прежней застенчивой улыбкой.

— Триша, милая! — крикнул Моубрей, дрожа всем телом, как в лихорадке. — Они сказали, что я убил тебя и бросил в темноте, скормил диким собакам и лисам…

Он замолчал и на краткий миг повернулся к Ратлиджу, и в глубине его глаз что-то сверкнуло. Краткая, ужасная искра надежды.

Джонстон растрогался; лицо его было мокрым от слез. Хильдебранд негромко ругался себе под нос.

Ратлидж, старавшийся не обращать внимания на Хэмиша, посмотрел на Моубрея и сказал себе, что он должен был провести такой опыт — ради Маргарет Тарлтон… и прежде всего ради самого Моубрея… Он подошел к узнику, тронул его за плечо.

— Вот дети, которых вы видели из окна поезда, — мягко сказал он. — Дети на станции. Вы ведь о них рассказывали? Мальчик прижимал к себе мяч; девочка немного старше. Вы совершенно уверены, что видели их?

— Да, да, это мои дети, они живы, живы! — Плечи Моубрея тряслись от рыданий, он говорил бессвязно. Он прижался лицом к стеклу, жадно глядя вслед двум уходящим девочкам. Теперь он говорил более отчетливо, как будто с каждым вздохом ему делалось легче.

— Нет, — сказал Ратлидж. — К сожалению, это не ваши Берти и Триша. Их фамилия Эндрюс. Подумайте сами, Моубрей! Вашему Берти сейчас было бы четыре года, почти пять. Как тому мальчику постарше, которого вы видели. А девочке, Трише, сейчас бы исполнилось семь. Эти дети — которых вы приняли за своих — младше. Им столько же лет, сколько было Берти и Трише, когда они погибли в Лондоне.