Красно-коричневый - Проханов Александр Андреевич - Страница 146

Вышел в коридор, стараясь согреться в движении. В сумраке двигались тени, разбуженные визгливой, доносящейся снаружи вибрацией. Тени попадали в свет окон, превращались в продрогших депутатов, сумрачных охранников, скрюченных журналистов.

Он спустился в вестибюль, вышел наружу. В тумане плавали палатки, колыхались размытые контуры баррикад, перемещались, не касаясь земли, баррикадники. В тумане, пронизывая его, вытягивая в длинные волокна, неслись звуки. Бессловесная, шальная, отвратительная песня, усиленная динамиком. Будто рядом, за туманом, колючей проволокой, цепью солдат размещался бордель, и там шла гульба, совершался свальный грех.

Хлопьянов прошел сквозь баррикаду, обходя горки камней и ломти асфальта, предназначенные для отражения штурма. Увидел солдатскую цепь и перед цепью – транспортер едко-желтого цвета, с громкоговорителем. Из транспортера, из резонаторов неслась эта музыка, бесшабашное «семь-сорок», будто внутри транспортера кто-то в лакированных штиблетах, в жилетке, с красными слюнявыми губами отплясывал, кривлялся, вилял толстыми ляжками. Глумился над изведенными людьми, ожидавшими штурма и смерти.

Музьжа оборвалась. Голос, искаженный металлом, пропадающий в сплошном дребезжании, стал читать президентский указ, с которого начались все мучения. Люди на баррикадах угрюмо внимали. Металлические дребезжания причиняли боль, словно в зуб вонзалось сверло.

– Желтый, как гепатит! – с ненавистью сказал молодой баррикадник в замызганном камуфляже. – Забросать его бутылками и сжечь к едрене Фене!

– Русские люди, а еврейскую музыку крутят! – укоризненно подхватил пожилой человек в кепке, из-под которой виднелся утепляющий лысину платок.

– Какие они тебе русские! Купленые! – зло отозвался костяной, синий от холода мужик, сжимавший ржавый крюк. – Им мешками деньги возят! Не русские, а купленые!

– Геббельс желтый! – ткнул пальцем в говорящую машину парень в спортивном картузе. – Брешет, как желтый Геббельс!

– Вот уж точно Геббельс! – обрадовались баррикадники. – Желтый, как канарейка!

Кругом смеялись, радуясь меткому словцу. Желтый, чешуйчатый, как брюхо змеи, транспортер уже не казался опасным. Музыка, которая вновь похабно зазвучала, теперь, помимо отвращения, вызывала иронию и презрение. Народ на баррикаде делал вид, что ее не слышит. Подбирали и складывали в кучки камни, подтаскивали, укрепляя баррикаду, какую-нибудь доску или древесный сук. Парень в картузе, изобретатель словечка, выставил навстречу «желтому Геббельсу» свой тугой, обтянутый джинсами зад и хлопнул по нему ладонями.

Хлопьянов двинулся было к Дому, но двери распахнулись, из них повалил народ. Окруженный автоматчиками, показался Руцкой, без шапки, в плаще. Народ на площади, увидев его, стал сбегаться, охватывая Руцкого радостной толпой. Охрана заслоняла его, кто-то поднял над его головой бронежилет, загораживая от солдатской цепи. Но Руцкой сердито отстранил бронежилет, быстро направился к баррикаде. Там уже выстроились защитники, командир пробегал вдоль строя, ровнял шеренгу, одергивал, заправлял всклокоченных неопрятных баррикадников.

Первыми, к кому подошел Руцкой, были казаки, кто в шинелях, кто в телогрейках, кто в обычном пальто, но все в лампасах, усатые, на иных косматые папахи или фуражки, обязательные крестики. Сотник Мороз с яркой, дыбом стоящей бородой, в золотых погонах, при шашке, сжимал грязным кулаком автомат.

– Здравствуйте, казаки! – командирским рыком, выкатив грудь, расширив глаза, распушив усы, приветствовал их Руцкой. Было видно, как изо рта у него вырывается струя горячего пара.

– Здравия желаем, господин Президент! – звонко, крикливо, задиристо отозвались казаки. Руцкой, сопровождаемый возбужденным, ликующим людом, перешел к другой баррикаде, где выстроился Добровольческий полк, в кепках, касках, ушанках, среди досок, перевернутых бочек, расколотых ящиков, над которыми развевались три стяга – красный, имперский, андреевский.

– Здравствуйте, добровольцы! – рокочуще, делая грозные, навыкат глаза, выпуская из-под усов огнедышащую струю, приветствовал их Руцкой. И те нестройно, но охотно и весело отвечали, на радость разношерстому люду, на страх и тревогу солдатам внутренних войск, окружавших Дом удушающим кольцом.

– Здравия желаем, товарищ Президент!..

Хлопьянов видел, как важны Руцкому эти ответы, эти верящие, обожающие его глаза, горки камней, приготовленные для отражения штурма, желтоватые бутылки с бензином, предназначенные для стоящих вдалеке бэтээров. Видел, как защитникам важно появление Руцкого, – к ним вышел их вождь, их Президент, бесстрашно шествует по передовой под взглядами враждебных стрелков, под прицелами вражеских снайперов.

Руцкой приближался к неровному строю баррикадников, к рабочей дружине, состоящей из дюжих мужиков, в пластмассовых касках, подшлемниках, в бушлатах и ватниках, пришедших сюда с московских окраин. Исподлобья, серьезно и строго, они смотрели, как приближается Руцкой. Он прокричал сквозь ветер:

– Здравствуйте, дружинники!

Они откликнулись хриплыми голосами, сипом и кашлем:

– Здравия желаем!..

Появился оркестр, заахали медные тарелки, забил барабан. Появился священник с иконой, распевая псалом. Народ все прибывал. Шествие двигалось вокруг Дома Советов, к мэрии, к проспекту, к Москве-реке. На крышах окрестных домов теснились люди. На тротуарах, на мосту копилась толпа. Машины останавливались, пассажиры выходили и смотрели, как у мраморного белоснежного Дома движется вал народа. Хлопьянов, оттесненный от Руцкого автоматчиками, среди фотокамер и вспышек, видел близко от себя женщину с распущенными волосами, несшую на плечах ребенка, седовласого старика с непокрытой головой, чьи глаза были полны слез. Знал, куда идет Руцкой, – на прорыв оцепления, сквозь кордоны солдат и колючую проволоку, туда, где ждет его возбужденный город. Цепь разомкнётся, солдаты и защитники начнут брататься, на окладе иконы, на медных тарелках вспыхнет солнце, и Руцкой по проспекту, сопровождаемый миллионной толпой, созывая к себе ликующий город, пойдет в Кремль. Ворота распахнуты, толпа заливает кремлевские площади, гудят колокола Ивана Великого. На руках Руцкого вносят в сверкающий Георгиевский зал, под ослепительные хрустальные люстры. «Решайся!.. Ну, решайся!..» – торопил Хлопьянов Руцкого.

Он видел, как устремляется вперед Руцкой, готовый смять оцепление. Как трепещет над его головой острокрылый ангел, вонзая перст в туманный близкий проспект, в стеклянную мэрию, в город, где ожидают его триумф и победа.

«Решайся!» – торопил Хлопьянов.

Двое дюжих толстоплечих охранника, расталкивая народ, преградили Руцкому путь. Подняли над его головой два бронежилета. Заслонили от проспекта, от мэрии, от окон соседних домов.

– Снайперы!.. На крыше снайперы!.. – понеслось по толпе.

Народ отхлынул, отпрянул от солдатской цепи. Неохотно, как пчелиный рой, развернулся. Руцкой, увлекаемый охраной, наматывая на себя комья пчелиного роя, двинулся обратно, к Дому Советов. Ангел, беззвучно крича, окликая его, рассекая крыльями воздух, улетел один в город. Удалялся вдоль проспекта, по которому снова мчались машины, торопились равнодушные пешеходы.

Разочарованный, усталый, выпадая из грозного яростного ритма, в котором мгновение назад мчалась вперед его жизнь, и жизнь Руцкого, и жизни тысяч других людей, – Хлопьянов брел по вытоптанному газону. Понимал, что упущена несостоявшаяся возможность Победы.

Глава сорок первая

На следующий день Хлопьянову предстояло встретиться с офицером «Альфы». Он решил покинуть Дом Советов через оцепление солдат. Пробрался сквозь нагромождение баррикады, цепляясь за арматуру. Знакомый баррикадник удивленно спросил:

– Ты куда?

– Еще вернусь! – отмахнулся Хлопьянов. Двинулся под моросящим дождем мимо Горбатого мостика к кирпичной стене американского посольства, туда, где, отсырелые и зябкие, стояли солдаты, несколько автобусов и фургонов. Солдаты преградили путь. Из автобуса вышел офицер, потребовал документы. Хлопьянов протянул ему книжицу, выданную в особняке Хозяина, где он значился представителем президентской администрации.