Красно-коричневый - Проханов Александр Андреевич - Страница 126

– Который из них Максакова завалил? – подполковник сквозь клеть разглядывал пленных, играя наручниками.

– Вон тот, со звездой! – указал на Офицера омоновец. – Он, козел, на меня сиганул и на кулак напоролся!.. И второй из ихней же группы, прикрывал с бульвара!..

Подполковник отомкнул клетку, вошел в нее. Ловко подвернул Офицеру руку, потом вторую. Защелкнул наручники. Как грузчик, перетаскивающий тяжелые тюки, подбросил Офицера на бедро и вытолкнул в коридор. Казалось, толчок был несильный, но Офицер полетел, спотыкаясь, по коридору, держа за спиной скованные руки, и врезался головой в живот высокого милиционера.

Тот схватил Офицера за волосы, отодрал от своего живота и, радостно ахнув, ударил кулаком в близкий нос и губы.

– А это не хочешь!

Там, куда пришелся удар, все расплющилось, потекло, превратилось в хлюпающий красный пузырь с белыми, среди слюны и крови, зубами. Офицер с клекотом, всхлипом отлетел к противоположной стене, где его встретили короткие жестокие удары омоновца – в спину, в хребет, в печень. Серия ловких боксерских ударов, от которых Офицер стал заваливаться набок, стараясь этим наклоном уберечь ушибленную печень.

– Ты у меня, сука, до смерти кровью ссать будешь! – напутствовал его омоновец, мощным ударом отсылая к соседу. Тот, совсем еще молоденький милиционер, с маленьким розовым носиком, ударил Офицера в сердце, туда, где краснела звезда. Офицер охнул, задохнулся и плоско упал на пол. Его вывернутые руки дрожали, наручники ярко блестели, и он, лежа под лампами, бился мелкой дрожью. На него сыпались удары ног, глухие, шлепающие, проникающие во внутренние органы.

– Не по лицу, мужики! – покрикивал подполковник, как тренер, заглядывая через головы подопечных, отрабатывавших спортивные приемы. – По почкам, по почкам!.. Пусть кровью посикает!..

Хлопьянов смотрел на истязания Офицера, ужасаясь не только тому, что на его глазах забивают насмерть человека, и не тому, что через несколько минут и его, закованного в наручники, выволокут в освещенный коридор к этим молодым людям, неутомимым в коллективном азарте домучать, добить. А тому, что все это означает начало еще больших ужасов, больших кровопролитий. Вселенской бойни, которая началась с момента, когда одутловатая, с голубыми пятнами голова выкатилась на экран телевизора.

Офицера били ногами, как мяч. Отпрыгивали после удара в сторону, освобождая место другому, застоявшемуся игроку. Тренер, внимательный, зоркий, любил своих спортсменов, укорял их за промахи и неточности:

– По почкам, по почкам!.. Пусть красной струйкой посикает!..

– Фашисты!.. Педерасты!.. – заорал Хлопьянов, желая не столько прекратить избиение Офицера, сколько ускорить свое. Упасть под эти башмаки и удары, ослепнуть, оглохнуть, исчезнуть. Не видеть приближающиеся неумолимо несчастья. – Скоты кровавые!.. Хари!..

Его услышали, перестали пинать Офицера. Подполковник что-то негромко сказал. Один из милиционеров кинулся прочь. Через несколько минут вернулся, неся ведро. Все расступились, прижались к стене. Милиционер выплеснул шумное плещущее ведро воды на лежащего Офицера, на его бесформенные плечи, заплетенные ноги, вывернутые назад руки в блестящих наручниках.

Подполковник подцепил Офицера за наручники, легко поволок, вбросил в клетку. Отомкнул хромированные оковы и страшным сильным пожатием дернул Хлопьянова за запястье. Щелкнул металлическими кольцами.

– А ты, товарищ, из какой губернии будешь? – спросил он, захватывая и заламывая ему за спину вторую руку. – Из каких, говорю, краев к нам приехал?

Он тянул на себя Хлопьянова, обводя его вокруг неподвижного, отекавшего водой Офицера, готовясь вытолкнуть его в яркий свет коридора, где ожидали потные, с румяными лицами люди.

Но в дальнем конце коридора возникло движение. Появился Каретный, бодрый, оживленный, праздничный, в нарядном костюме и шелковом галстуке. За ним поспевал телерепортер с камерой на плече, и молодой, чернявый, в белом халате врач.

Каретный издали углядел Хлопьянова, здоровяка-подполковника, безжизненного Офицера.

– Отставить!.. Отпустить человека!.. Он из администрации президента!.. Вы бы хоть документы у них проверили!.. – и, указывая на лежащего Офицера, сказал: – Приведите в порядок задержанного!.. Отмойте, побелите, смажьте!.. И сразу в «Лефортово»!.. А вы, – повернулся он к телерепортеру, – здесь не снимайте! Снимите там, в «Лефортово»!.. Когда будет в приличном виде!..

Взял за локоть Хлопьянова, которого уже расковали. Увлек его в коридор, бережно обводя вокруг лужи крови и воды.

– Я же говорил, что сегодня еще раз встретимся!.. Спасибо от руководства!.. Ты нам очень и очень помог!.. Ты – наше секретное сверхточное оружие!.. Бандиты и террористы захвачены! Ночью – штурм!..

Он проводил Хлопьянова к выходу, похлопал по плечу и вернулся обратно. Туда, где в коридоре теснились омоновцы. Неохотно забирали из углов свои шлемы и автоматы.

Он вернулся домой в свою неубранную квартиру, хранившую следы недавнего скоропалительного побега к Дому Советов. Вчерашний вечер казался теперь давнишним, удаленным на целый период жизни. Створка материнского комода была приоткрыта, – извлек и снова упрятал пистолет. Стояла на столе чашка недопитого чая, – включил телевизор и замер. Лежал надкусанный кусок хлеба, – оставил его, торопясь из дома. И над всем висел едва различимый слоистый дым, залетевший в открытую форточку с Тверского бульвара, где жгли опавшие листья.

Он сел в кресло, маленькое, тесное, в котором бабушка любила дремать, слушая по радио негромкую музыку. Кресло приняло его усталое тело, слабо скрипнуло, прозвенело изношенными пружинами. Закрыл глаза, и все опять понеслось – легковушка с оранжевым поворотным огнем, фиолетовая мигалка «форда», голый, освещенный, как операционная, коридор и страшное, разбитое в кровь, лицо Офицера.

Хлопьянов застонал и, прогоняя видения, включил телевизор. Но там было все то же. Диктор воспаленным голосом извещал о нападении террористов из Дома Советов на штаб вооруженных сил СНГ, об убитых и раненых. На экране осевший на пробитые скаты «форд» пульсировал огнем. Лежал в луже крови, то озаряясь, то почти пропадая, милиционер лицом вниз. Над убитой на балконе женщиной голосила и причитала родня. Из ворот выводили скрученного Офицера. Двое омоновцев в белых, как куриные яйца, шлемах поддергивали его вверх, схватив за руки. И только не было затемненного микроавтобуса и его, Хлопьянова, притаившегося под черной липой.

Он выключил у телевизора звук.

«Предатель! – слышал Хлопьянов сдавленный голос Офицера, сквозь рокот и звяканье днища. – Иуда!..»

Он и был предатель, заслуживающий, чтоб его ненавидели. Он пошел на сближение с врагом. Пытался внедриться. Пытался добыть информацию. Но кончил тем, что стал инструментом врага. Стал источником дезинформации. Его встроили в разведывательную машину противника, и что бы он ни делал, как бы ни старался быть полезным друзьям, причинял им одно несчастье. Его сделали инструментом несчастья. Он стал световодом, протянутым от Дома Советов к штабу врага, и по этому световоду к врагу двигалась бесценная информация, а к Дому Советов – несчастья. Он, желавший послужить патриотам, искавший связь с оппозицией, вошедший в доверие к ее лидерам и вождям, стал для них источником гибели. Офицер был первым, кого он сгубил. За ним последует Красный генерал и Генсек. А следом Трибун и Вождь. А также друг милый Клокотов. А до этого, в недавние летние месяцы, при его попустительстве погибли Вельможа и отец Филадельф. Военный разведчик, отмеченный боевыми наградами, желавший умереть за Отечество, он стал тем, с чьей помощью добивают и истребляют Отечество. Стал предателем и изменником Родины.

Хлопьянов с трудом поднялся, чувствуя, как болит ушибленная ударом башмака шея. Подошел к комоду. Протянул руку в теплую, пахнущую ветошью темноту. Нащупал пистолет. Вытянул его из кобуры. Держал на ладони компактную сталь, пахнущую ружейной смазкой. Вернулся в кресло и сел, держа пистолет. Обойма была вставлена. Короткий чмокающий рывок затвора, и патрон уйдет в ствол. Притаится, храня среди холодных плотных сочленений раскаленный взрыв, молниеносный полет капли свинца, одетой в латунный чехол.