Жизнь взаймы - Кононюк Василий Владимирович - Страница 35

Провести Марию до дому без сопровождающих мне никто не дал, но потом все побежали дальше, оставив нас в классическом положении: девушка уже за изгородью – парень на улице. Как говорится, плотный контакт невозможен, но пообщаться никто не мешает. Однако с общением тоже все не слава богу. Дашь волю Богдану – он стоит пялится на нее, как теленок, слова вымолвить не может и меня своими эмоциями накрывает как девятым валом, утихомирить не могу.

Когда на Богдана фыркнул – мол, спрячься, дай слово сказать, – еще хуже. Стоит девчонка чуть старше моей внучки, а мне нужно ей что-то говорить, рассказывать, что я без нее жить не могу. И чувствую, девка умная, в батю пошла, про звездочку и красу свою неописуемую ей уже слушать надоело, чего-то другого ждет – больно серьезно в глаза глядит. Такая тоска взяла, слов нет, единственное, что мне в голову пришло, – это спросить:

– Мария, ты замуж за меня выйдешь?

Лучше бы что-то другое спросил. Тут в мою дурную голову, сразу за этой фразой, залетает старый глупый анекдот про комсомольское собрание в колхозе. До крови закусываю губу, чтобы не заржать, ибо, если засмеюсь, ответ на заданный вопрос станет очевидным. А анекдот такой. Получает девушка на собрании записку: «Мария, приходи вечером на сеновал, будем зажиматься. Петро». Мария пишет в ответ: «Намек поняла, приду».

Анекдот, конечно, пошлый, многие его считают несмешным. Но как-то перекликался мой вопрос с содержанием записки. Эта аналогия меня чуть не угробила, из прокушенной губы кровь течет, а меня конвульсии хватают, которые сдерживаю изо всех сил. Чувствую, нервы сдают, сейчас засмеюсь, но мастерство не пропьешь – шарахнул лбом о столб заборный, так что искры из глаз, сразу нервы поправил. Дело нешуточное – о женитьбе девушку спрашиваю.

Она ответила серьезно, глядя мне прямо в глаза, как будто не видела, что меня всего корежит, а может, не в голове ей это было:

– Выйду, если отец позволит.

Мне вдруг стало стыдно, какая я старая сволочь: ведь это бывает раз в жизни и помнится до последнего дня. Эта девочка не виновата в том, что попала в расклад моих великих целей и желаний. И мне вдруг захотелось верить в то, что произносили мои губы:

– Выходи, даже если не позволит. Я знаю, в нашей жизни будут дни, когда ты будешь жалеть, что согласилась. Но если мы не поженимся с тобой – не будет нам счастья, ибо в сердце своем и я знаю, и ты знаешь: это судьба, другой дивчины для меня нет в этом мире.

Что-то напоминали мне эти слова – по-моему, стащил я их из какой-то мыльной оперы, но они прозвучали неожиданно искренне, даже смеяться не хотелось, и анекдоты похабные в голову не лезли.

– Я знаю, я это всегда знала. Еще когда мы малыми стадо пасли, ты смотрел на меня на пастбище, а я знала и Богу молилась, что придет день – ты станешь казаком и возьмешь меня в жены.

Она обвила руками мою шею, поцеловала в губы и убежала в дом. Земля поплыла под ногами, и волна радости захлестнула с головой, останавливая сердце и дыхание. Богдан радовался, я безуспешно пытался вдохнуть, пока мы оба не потеряли сознание.

Когда пришли в себя, лежа на снегу под забором, продолжал радоваться, но не так бурно, уже давая себе контролировать мысли и чувства. Барьеры между нашими сознаниями были частично восстановлены, и пока малыш витал в облаках, переживая опять и опять свой первый поцелуй, я пошел искать болиголов – может, удастся добыть из-под снега пару листиков: сегодня точно не помешает.

Шел домой, стараясь забыть это непередаваемое словами ощущение, когда кажется, что нектар всех весенних цветов коснулся твоих губ, и много мыслей крутилось в моей голове. Вопрос – подлец я или совсем даже наоборот – отложил в сторону как нерешаемый. С одной стороны, все счастливы, Мария, Богдан, и мне перепал кусочек украденного счастья. Или подаренного? А может, просчитанного? Для меня это был брак по расчету. Бывает ли счастье по расчету? Но с другой стороны, все, что было сказано, – это не мое, ничего я к ней не чувствовал.

Зато Богдан ее любит, просто сказать не способен, может, все, что сказано, – это озвученные мной его чувства, волны его эмоций, переведенные в понятные человеческому слуху слова. Так что оценить себя в этом эпизоде не получалось. Фактов, чтобы дать однозначный ответ, было мало. Вот когда жизнь добавит – тогда вернемся к этому непростому, но бесполезному вопросу.

Вопрос, как жить дальше, тоже не стоял. Передо мной стояла цель, цель почти невыполнимая, требующая полного самопожертвования и всей жизни – жизни, которую мне дали взаймы. Поэтому ею так легко было жертвовать. Чужое, не свое…

И жизнями тех, кто пойдет за мной, я тоже пожертвую не задумываясь, вернее, они сами это сделают. Известному индусскому поэту и мыслителю приписывают слова: «Самая великая идея не стоит пролитой слезы ребенка»[15], – помню, в молодости мне эта фраза очень нравилась. А когда стал старше, мне в голову пришел простой вопрос. А чего она тогда стоит? Назови цену, дружок. А если любая идея, в твоем понимании, ни хрена не стоит, так это касается и твоей идеи.

Так всегда с красивыми словами. Присмотришься незамыленным оком – одна туфта. А жизнь – она другая, она часто пахнет и потом, и кровью, и дерьмом. Да, этим тоже пахнет, несмотря на освежители воздуха. И ответ на вопрос, оправдывает ли цель средства, дан давно. И возникает этот вопрос только тогда, когда цель не достигнута, а значит, средства ее достижения были выбраны неверно.

Все эти мысли промелькнули и ушли. Но был еще один, самый дурацкий вопрос, который не давал мне покоя. Он возникал вновь и вновь, заставляя вспоминать нюансы и детали.

Может быть, этим вечером я увидел причину всего, что со мной происходит? Может быть, любовь этой девочки притащила мою душу в его тело, а ее детская мечта так завертела потоки причин и следствий, что после всей кутерьмы и крови этим вечером Богдан пришел к ее калитке и спросил: «Мария, ты замуж за меня выйдешь?»

Тогда получается, все мои великие идеи и планы – они тут просто в нагрузку. Побочное явление в исполнении этой детской девичьей мечты о царевиче-лягушонке, за которую судьбе заплачено самой дорогой ценой – слезой ребенка.

Утром собрал первую бригаду лесорубов: еще когда договаривался по бражке, у всех гречкосеев спрашивал, кто пару монет заработать хочет. Собрал две бригады по четыре человека – и сейчас, по льду замерзшей реки, первая четверка ехала одним возом, на котором лежали необходимые инструменты и шатер, а я показывал им дорогу на своей кобыле. Езды было не больше чем на час, единственное – это боялся пропустить нужную излучину: больно много ручьев впадало в нашу речку. Но Бог миловал, попали с первого раза. Привел я их на то место, где летом планировал соорудить первое водяное колесо и поставить лесопилку. Определив места, где складировать бревна, а где ветки и сухостой для дальнейшего отжига в уголь, разбили шатер и принялись осматривать лес. Еще вчера вечером, думая о сегодняшней работе, понял, что пора заняться метрологией. Поэтому с утра, выбрав пару палок, начал осуществлять революцию в измерительном деле.

Зная, что от кончиков пальцев вытянутой в сторону руки до противоположного плеча приблизительно метр, сделал первый в своей жизни эталон, отрезав нужный кусок от ровного куска орешника. Тонкую бечевку такой же длины сложил вдесятеро и нанес на эталон девять отметок. Оставив дальнейшую работу с эталоном на потом, изготовил несколько копий. Прикинув полную длину привезенных лучковых пил для будущей пилорамы с помощью нового измерительного инструмента, получил около метра сорока. Собственно рабочая часть была около метра длиной, и по двадцать сантиметров – полотно без зубьев с обеих сторон.

Остро стал вопрос с названиями новых величин. Не мудрствуя лукаво, назвал полученный эталон плечом. Мелкое деление назвал ладонью, которую в будущем поделю на пальцы.

– Смотрите, мужики. Валите только деревья толщиной не больше чем семь ладоней, вместе с корой. Если толщина меньше четырех ладоней, оставляйте: пусть дальше растет. Если видите, что дерево тонкое и кривое, – валите, к веткам складывайте, на уголь пойдет. Бревна режьте на куски по шесть плеч длиной, если короче выходит – значит, по пять, четыре или три. Куски меньше трех плеч на уголь пойдут. Все поняли?