Новый скандал в Богемии - Дуглас Кэрол Нельсон - Страница 19

Барон поднял палец:

– Совершенно верно, мадемуазель Хаксли. Такими проницательными могут быть только англичане! Потому-то мой дядя Натан из Лондона преуспел лучше всех нас. Понимаете, мы разъехались кто куда, и в каждой из ветвей семьи Ротшильдов сформировались свои черты, свой характер. Мне, как французским деликатесам, свойственны мягкость и утонченность. Но вы сразу добрались до сути дела. Нас бы очень устроило, если бы вы втроем стали нашими глазами и ушами. Вы вращаетесь в определенных социальных кругах и превосходно подходите для этой роли. Месье Нортон в курсе юридических международных дел, мадам Нортон обладает особым талантом очаровывать аристократов и творческих личностей, а ваш, мадемуазель Хаксли, дар проникать всюду незамеченной просто невозможно недооценить. С такими качествами вы представляете собой поистине уникальный союз. Вы можете добывать крайне важную информацию не только для Ротшильдов, но для многих людей в Европе.

– Что, в общем-то, одно и то же, – с негодованием сказала я, чувствуя, как последний кусочек конфеты медленно двигается вниз по пищеводу. Я икнула и судорожно отпила воды из бокала, едва не поперхнувшись.

– Но почему вы выбрали для этой миссии именно нас? – резко спросила Ирен.

Барон задумчиво смотрел на сигару.

– На меня произвело впечатление ваше участие в делах Алисы Гейне, герцогини Ришелье. Благодаря вашим стараниям она стала будущей княгиней Монако.

– Понятно. – Ирен откинулась на спинку кресла и затянулась сигаретой. Серебряные нити на ее темном платье были похожи на кольца дыма. – Алиса – родственница ваших конкурентов, семьи банкиров Гейне.

– Основателем их дела был Соломон Гейне из Гамбурга, – добавил Годфри.

– Начав с шестнадцати монет, Соломон Гейне стал одним из самых богатых банкиров Германии. Майер Амшель Ротшильд не имел и того, но ему повезло, у него было больше потомков, которые продолжили его дело, – пояснил барон.

– Но почему вы решили, что мы станем следить за кем-то? – поинтересовалась я, когда смогла наконец свободно дышать. Я постаралась сформулировать вопрос так, чтобы барон понял, что сама идея шпионить для кого бы то ни было кажется мне безнравственной.

– Ну, хотя бы потому, что мы вас попросили об этом. Я понимаю, что для вас этой причины недостаточно, мадемуазель Хаксли. Тогда я расскажу вам о том, что наши так называемые шпионы не раз помогали европейским столицам выстоять среди беспорядков и неразберихи. Ротшильды частенько открывали свои сундуки с золотом, чтобы спасти честь короны или помочь парламенту. Деньги любят мирное время. Однако после самоуправства Наполеона Европа переживала трудные времена.

– Политика европейских государств действительно была долгое время в печальном состоянии. Только вряд ли это может служить причиной того, чтобы нанимать нас на работу, – с сомнением сказал Годфри.

– Нет, причиной стали определенные государственные сложности, неловкая ситуация в одной королевской семье, и даже хуже того… здесь замешаны личные проблемы, такие, о которых я не осмелился бы рассказать почти никому. Возможно, даже вам.

– О чем вы? – живо спросила Ирен. Барон ловко закинул наживку, и она тут же клюнула на нее.

Барон развел руки в стороны, и в воздухе повисла струйка сигарного дыма.

– Вы знаете, откуда мы родом. Из Франкфуртского гетто. Двенадцать футов площади служили нам домом, убежищем, тюрьмой. Но там было достаточно места, чтобы появиться на свет и умереть – или быть убитым. Вы ведь слышали о кровавых жертвах?

Мы молчали.

– Вы знаете о еврейских погромах?

Ирен и Годфри кивнули.

– Я не знаю, – сказала я.

Барон начал рассказывать, пристально глядя мне в глаза, и я почувствовала беспокойство и неловкость. Он говорил коротко и резко. И то, о чем он поведал, было поистине чудовищно.

– Я упомянул лишь массовые погромы, – добавил он под конец. – Гонения меньшего масштаба, так или иначе, коснулись всех евреев. Нас оскорбляли, сгоняли в стада, вынуждали покинуть те места, где мы обитали. Можно сказать, что в гетто мы находились даже в большей безопасности. Однако в дни христианских праздников разъяренные толпы нападали и на гетто, принося в жертву многих евреев. И мы умирали. Мужчины, женщины, дети… Христиане удовлетворяли свою жажду крови до следующего раза.

– И ваша семья смогла преодолеть такое! – воскликнула я. Кажется, я впервые осознала, как тяжело жилось предкам хозяина замка.

– На том и стоим. Чтобы получить титул баронов во Франции и лордов в Англии, нам сначала нужно было стать богатыми и влиятельными людьми. Возможно, тридцать сребреников – это цена измены. Но тридцати миллионов хватит, чтобы купить уважение, титулы, известность.

– Вы точно как мистер Ворт! – изумилась я.

Барон посмотрел на меня с недоумением.

– Люди вас уважают за ваш талант, но с трудом мирятся с вашим происхождением, – пояснила я.

Он улыбнулся:

– Думаю, с Ротшильдами давно смирились, во всяком случае во Франции и в Англии. Австрия – это другой разговор. Даже когда мы открыли в Вене банк, нам не удалось стать гражданами Австрии или купить там дом, поскольку мы евреи.

Ирен пошевелилась, словно очнувшись от тяжелых дум:

– История, которую вы рассказали, ничего не меняет. Если уж сами Ротшильды не смогли защитить евреев в гетто, то что же можем сделать мы?

– Мы стараемся заботиться о наших братьях, – произнес барон с горечью, – хотя в последнее время уже привыкли к собственной безопасности, стали слишком самодовольными и небрежно относимся к своей вере. Только мой брат Эдмон вкладывает деньги в безумную и обреченную на провал мечту возродить на территории Палестины нашу родину: он намерен отобрать у палестинцев кусок земли и назвать его Израилем. Нет, в целом мы, Ротшильды, не стремимся менять мир, чтобы оградить его от распада. Мы не в силах оказать сопротивление еврейским погромам в России, но мы помогаем тем, кому удалось спастись. Мы не можем уничтожить все гетто, но мы сумели оттуда выбраться и теперь помогаем другим жить за их пределами. На многое мы не в силах повлиять. Мы лишь смотрим и удивляемся. К примеру, слышали ли вы о Големе?

Голем, Голем…

– Я ведь что-то слышала! – Я озадаченно посмотрела на Ирен: – Это какое-то чудовище, верно?

Она пожала плечами:

– Для кого-то он чудовище, а для кого-то мессия. – Ее голос звучал мягко и завораживающе, как у сказочника. – Голема сделали из глины. В Средние века раввин по имени Лёв с помощью каббалы вдохнул жизнь в огромную статую. Говорят, Голем был немым, но обладал огромной силой. Он защищал жителей гетто от ярости христиан. У этого глиняного гиганта была душа. Он полюбил дочь раввина, и его уничтожили. Некоторые считают, что Мэри Шелли написала своего «Франкенштейна» под влиянием этой легенды. В мифе о Големе поднимаются вопросы творения и ответственности, там показано, насколько тонка грань, отделяющая любовь от ненависти. Из этой легенды получилась бы прекрасная опера с трагическим сюжетом. Помню, я говорила об этом Антонину Дворжаку. Интересно, кому досталась бы главная роль?

– Но сегодня, разумеется, в эту историю никто не верит, – сказала я.

Барон молчал. Его сигара догорала в хрустальной пепельнице.

Я вдруг поняла, что в комнате стало совсем тихо.

– Мне известно из достоверных источников, – промолвил наконец барон, – что за последние три месяца Голема дважды видели на малолюдных улицах в гетто. Ростом он выше цокольного этажа здания. Лицо его не похоже на человеческое. Он почти слепой и издает лишь грубые бессмысленные звуки. Однако он двигается, он снова живой, восстал из мертвых.

– И где же видели это чудовище? – спросила я, по-прежнему сомневаясь, как Фома неверующий, но тут же вспомнила рассказ Ирен и резко повернулась к ней. Подруга торжествующе смотрела на меня.

– В Праге, – ответил мне барон. – Разумеется, в Праге. В этом городе всегда существовало множество легенд о Големе. Пришло в упадок королевство… и его политика, и его люди. И вот впервые за три сотни лет снова появился Голем. Я бы хотел, чтобы вы втроем отправились в Прагу и выяснили, что там происходит.