Заговор францисканцев - Сэк Джон - Страница 95

– Свитка и следа не нашли, – сама сказала Амата. «Кого Он любит, того бичует», – повторил про себя Конрад.

– Как это случилось? – спросил он вслух. Девушка ссутулилась.

– Джакопоне винил во всем ангела.

– Разве что подручный падшего ангела, Люцифера, мог совершить подобное.

– Джакопо сказал: angelus Domini. Но ты ведь знаешь, его разум помрачен.

– Я должен с ним поговорить, – сказал Конрад.

– Его нет, брат, – ответил Роберто. – Ищи ветра в поле. Он снова впал в безумие.

– А фра Салимбене и фра Дзефферино?

Амата покачала головой:

– Оба пропали во время пожара. В самом начале Пио видел, как Салимбене пробегал по галерее.

Конрад тянул себя за бороду, пытаясь вообразить сие невероятное зрелище. Тучный историк был не из тех, кто станет подвергать себя опасности или, коли на то пошло, «бегать» куда бы то ни было. Кажется, забрезжила надежда.

– Салимбене бы не сбежал, если б оставалась возможность спасти хронику Лео, – задумчиво проговорил Конрад. «Ради такой рукописи он бы, пожалуй, рискнул жизнью. И мог даже украсть ее, чтобы заполнить пробел, зияющий в истории ордена».

– Догадываюсь, что, исчезнув, он прихватил ее с собой, – продолжал отшельник, с силой ударив кулаком о ладонь. – Мог сам и поджечь, чтобы скрыть кражу.

– Я, вообще-то, хочу надеяться, что ты прав, – отозвалась Амата. – Мы бы знали тогда, что где-то рукопись существует.

– Скорее всего, в одном из шкафов фра Лодовико. Орден слишком дорожит своей историей, чтобы уничтожить воспоминания Лео. – Конрад обвел глазами почернелые стены. – Значит, еще не время, – подытожил он свои размышления. – В свой час Господь наш явит эту рукопись.

Произнесенные слова навели его на новую мысль. Быть может, то же верно и в случае с проказой Франциска? Может, Бог еще не счел своевременным обнародовать его открытие? Не для того ли Джироламо просил его выждать две недели, чтобы он примирился с этой мыслью? Он уже не был уверен ни в чем, кроме своей неуверенности, тяжело лежавшей у него под ложечкой, как непереваренное жаркое.

– Есть и другая новость, – робко заговорила Амата, и по ее лицу Конрад угадал, что новость хорошая.

Он улыбнулся:

– Объявился твой купец?

– Еще лучше того, – Амата. – в позапрошлое воскресенье огласили в церкви предстоящий брак. Хотим, чтобы ты нас обвенчал, ведь ты-то и свел нас вместе.

Конрад подсчитал на пальцах.

– Оглашение нужно повторить еще два раза. Последний выпадает на воскресенье перед...

– Перед праздником Святых Стигматов, праздником дяди Орфео, – подхватила Амата. – Мы уже сообразили. Орфео считает, это самый добрый знак – что венчание совпадает с датой главного чуда, посланного его дяде Франческо. Говорит, мы можем притвориться, что все украшения и песнопения – в нашу честь. И уж конечно, святой Франциск благословит наш брак множеством детей.

Конрад больше не улыбался, но оставил при себе свои сомнения. Вот и первое испытание обещания, данного им генералу ордена. Он просто кивнул:

– Стало быть, в день празднества Святых Стигматов. Поглощенная радостным волнением, Амата не заметила, как переменилось его лицо.

– Благослови тебя Бог, Конрад, – сказала она, – значит, все улажено.

И повернулась к своему управляющему – вся улыбка и трепет.

– Маэстро Роберто, на тот вечер и назначим свадебный пир. Пошлите сразу верхового к дяде Гвидо в Кольдимеццо, и еще надо обязательно купить panni franceschi мне на платье. Времени совсем мало, – она ухватила Роберто за локоть и чуть ли не потащила его со двора, выкрикнув через плечо: – Надеюсь, и для тебя на праздник будет сюрприз, Конрад.

Тот вопрошающе взглянул на нее, но девушка только рассмеялась.

– Если сказать теперь, то какой же это сюрприз! – и скрылась вместе с управляющим.

Когда они ушли, Конрад вернулся к грудам обломков. Нагнулся и поднял обрывок пергамента, валявшийся наверху. Он не сумел разобрать расплывшихся потускневших слов, переписанных рукой Джакопоне, но бережно сложил клочок овечьей кожи и спрятал его на груди. Он вместе с Аматой надеялся, что рукопись избежала гибели и хранилась в целости – пусть даже навсегда недоступная ему – в Сакро Конвенто. Если же нет – этот обрывок остался единственным свидетельством полувекового потаенного мятежа Лео.

43

Последние дни перед венчанием и даже само торжественное событие почти не оставили следа в памяти Аматы. Факельное шествие, провожавшее новобрачных на свадебный пир, мгновенно забылось, едва темный церковный портал и суровая башня колокольни остались позади. Фра Конрад исчез, оправдавшись тем, что хочет провести ночь в Портиункола.

– На твоем празднике я буду вроде третьего колеса у тачки, – сказал он Амате.

Освободившись от надзора духовных особ, гости завели песню, обращенную к древнему римскому божеству брака:

«Гимен, О Гименэ, Гимен...»,

которая сменилась воззванием к Венере и Купидону:

«Когда тебя стрелой пронзает Купидон...».

Вино текло рекой в просторном зале их с Орфео дома. Дядя Гвидо, кажется, привез с собой весь винный погреб Кольдимеццо. Слуги перемешались с возчиками, купцами и знатными гостями, и добрые пожелания от языческих понемногу перешли в непристойные. Поглядывая на парочки, плясавшие, обнимавшиеся на скамьях, перешептывавшиеся и красневшие, – Амата предсказала Орфео, что до утра будет обещано еще немало свадеб. Оставалось надеяться, что клятвенных обещаний не возьмут обратно, рассмотрев избранницу или избранника при трезвом дневном свете. Одна такая парочка попыталась скрыться, но была поймана. Они искали уединения в верхних комнатах, куда после пожара можно было забраться только по приставной лесенке. Девица оказалась наверху первой и вцепилась в лестницу, которую пьяная компания пыталась выдернуть из-под ее приятеля, оставив беднягу болтаться в пространстве между раем и преисподней. Тому удалось все же выскочить наверх, и гости разразились восторженными воплями, когда он вырвал лесенку из рук преследователей и втянул ее за собой. Под шумок Орфео шепнул Амате, что пора и им сбежать.

День простоял необычно теплый для конца сентября, и занавеси над кроватью ничуть не шевелил ветерок. Амата с удовольствием отметила, что ночью им не придется укрывать наготу одеялами. Свет единственной свечи освещал влюбленных как раз так, чтобы, скрывая тенями недостатки, подчеркивать округлости женской фигуры и движение мышц на плечах мужчины. Аромат жимолости за прикрытым ставнями окном наполнял комнату.

Амата развязала золотой шнур, стягивавший на талии ее белое платье, и сдернула с головы венчик. Орфео голодными глазами следил, не выпуская из рук кубка, как она распускает черные кудряшки и через голову стягивает платье. Наполовину выпутавшись из ткани, она проговорила самым естественным тоном:

– Помнишь, любовь моя, тех новобрачных из Ветхого Завета, которые три первые ночи провели в молитве? Может быть, и нам...

К сожалению, Амата не успела освободить голову и не могла видеть его лица, зато услышала, как он подавился вином, и слышала стук пролитых капель. Орфео погрозил ей пальцем, но ничего не сказал, опасаясь снова закашляться. Она послала ему усмешку через плечо и, ныряя за занавес балдахина, соблазнительно изогнулась.

Он снял сапоги и пояс, но остался в двухцветной праздничной накидке жениха.

– Орфео, почему ты не раздеваешься? – возмутилась она, когда он очутился с ней рядом.

В тени она увидела, как блеснули его темные глаза.

– Эту накидку тебе придется заслужить, как жене вождя кочевников, – объяснил он.

Понятно, теперь он ее дразнит в отместку за ту шуточку. Он обвел пальцем ее грудь, коснулся соска.

– Ты знаешь историю шута Карима?

– Ох, любимый, теперь не время для сказок.

– Ты не пожалеешь, обещаю. Вместо каждой точки будет поцелуй... или иное удовольствие.

Понемногу разогревая ее, он рассказывал, как некий султан наградил Карима за его мудрое дурачество плащом, ярким, как радуга, и как жена вождя, издалека увидев его, решила что плащ должен достаться ей. «Остерегись, – ей служанка, – Карим не так глуп, как представляется». Но жадная женщина только посмеялась над ней и зазвала шута в свой шатер. Она угостила и напоила его, но Карим сказал, что ему нужно другое и что он отдаст свой плащ только в обмен на любовь...