Леди ведьма. Рыцарь Ртуть. В отсутствие чародея - Сташеф (Сташефф) Кристофер Зухер - Страница 50

А кроме того, он, как и большинство молодых людей в замке, был слегка влюблен в юную госпожу.

Дворецкий, однако, был старше и несколько прагматичнее. И, что важнее, он достаточно повидал в жизни, чтобы различать неосторожно брошенные слова, за которыми, вполне вероятно, последует раскаяние. Знал и привычку молодых людей говорить вовсе не то, что у них на уме. Одним словом, он лишь покачал головой, так что мост остался опущенным, и Ален со своими рыцарями, миновав его, целые и невредимые поскакали по дороге в долину.

— О каком возмездии он говорил? — допытывался часовой. — Если придется выбирать между Верховным магом и королем, я знаю, кому останусь верен!

— Твоя верность и мое копье, — согласился дворецкий. — Но пока он не грозит силой, еще не время обнажать клинки.

— Не следует ли обсудить дело с госпожой? — нерешительно спросил часовой.

— Только не с госпожой, — возразил дворецкий. — Насколько я ее знаю, она сейчас, похоже, в слезах переживает эту ужасную стычку. Нет уж, мы обсудим ситуацию с лордом и леди Гэллоугласами или с кем-то из сыновей, если те прибудут раньше.

Раньше всех прибыл Джеффри.

Глава вторая

— Что?! Что он сказал? — не веря ушам своим, переспросил Джеффри. — Даже принц Ален не может быть таким глупцом, чтобы пытаться обрушить возмездие на нашу семью!

— Я лишь повторил сказанное его высочеством, — отозвался дворецкий.

— И тем самым доказал свою преданность, — подытожил Джеффри. — Я должен поговорить с сестрой.

Он ввалился к сестре в лабораторию:

— Корделия! Что тебе сделал Ален?

Корделия подняла заплаканное лицо.

— Да ничего! Только наговорил чепухи и вел себя, как всегда, высокомерно и напыщенно! Оставь меня, Джеффри! Дай мне поплакать в одиночестве! Я стыжусь твоего взгляда! Уходи!

— Ах, стыдишься! — лицо его потемнело. Он развернулся на каблуках и, сжав кулаки, покинул террасу.

— О, Джеффри, нет! — вскочила Корделия, но массивная дубовая дверь уже захлопнулась. — Я не то имела в виду… Проклятье! Почему все мужчины так глупы! — И она, вновь разрыдавшись, рухнула в кресло.

Джеффри застыл с сомкнутыми веками посреди Большого зала. Он пытался сконцентрироваться, мысленно представляя себе лицо Алена, однако для телепортации его слишком переполняли эмоции. Его родная сестра! Этот пустоголовый самодовольный болван посмел оскорбить Корделию! Голова гудела; Джеффри едва ли был способен сдержать бушевавшую в нем ярость настолько, чтобы нащупать мысли принца. «Я и верхом его догоню! Проклятье, нет! Слишком медленно!»

Но выбора не было, так что он бросился в конюшни и оседлал выведенного конюхом чалого. Несколько минут спустя молодой маг прогромыхал через мост и устремился прямо по следу принца, оскорбившего его сестру.

Час спустя Корделия с умытым, но измученным лицом покинула лабораторию. Когда она вышла на террасу, к ней подскочил взволнованный дворецкий:

— Как ты себя чувствуешь, миледи?

— Как и следовало ожидать, — вздохнула Корделия и присела на скамью у колонны. — Я бы не возражала против чашечки чая, сквайр Брантли.

— Сию минуту, миледи. — Дворецкий кивнул лакею, и тот побежал на кухню.

— Послушай-ка, сквайр Брантли…

— Да, миледи? — вновь повернулся к ней дворецкий.

— Где мой брат?

— Не могу знать, миледи. — Сквайр Брантли изо всех сил постарался изобразить сожаление. — Мне известно лишь то, что час назад он ускакал в спешке.

— Час назад! — оцепенела Корделия. — Разве не час прошел с тех пор, как он заходил ко мне в лабораторию?

— Именно так, миледи.

— Куда он поехал?

— Я не знаю, — развел руками сквайр Брантли; его начали одолевать самые нехорошие предчувствия.

— Боюсь, что я знаю! — Корделия вскочила и принялась мерить пол шагами. — Проклятье! Не придумал ничего лучшего, чем соваться в мои дела!

— Я уверен, миледи, что брата не может не беспокоить честь сестры. — Сквайр Брантли вдруг ощутил непонятно откуда взявшуюся тревогу.

— Ах, право, моя честь! Если моей чести понадобится такая защита, какую способен обеспечить мой брат, я так ему и скажу! Эх, сквайр Брантли! В каком направлении он поскакал?

— Э-э… Не могу знать, миледи, но я пошлю за часовыми.

— Не нужно. Куда поскакал принц Ален?

— На запад, миледи, обратно в Раннимед.

— Тогда нет нужды спрашивать, какую дорогу выбрал Джеффри, — хмуро проговорила Корделия. — Проклятье! Если бы я могла телепортироваться, как он! Ладно, слезами горю не поможешь! Я вернусь, как только смогу, сквайр Брантли!

— Чайник будет горячим, миледи. — Сквайр Брантли смотрел, как она подхватила свое помело и заторопилась к ближайшей башне. Теперь ясно, откуда взялась тревога.

Они все скакали на запад, и солнце уже клонилось к закату, а Ален чуть успокоился, и ярость сменилась угрюмостью. Его охватило незнакомое чувство пустоты; там, где раньше из коконов выпархивали бабочки, теперь осталась лишь оглушающая темнота.

Кромешная тьма. То была апатия, безнадежность, которых он доселе никогда не испытывал. Неужели Корделия и в самом деле так много для него значит?

Он понял, что именно так оно и есть. Год за годом она была товарищем его детских игр, когда два семейства встречались на праздниках или родительских советах. В играх она ни в чем не уступала мальчишкам, и Ален влюбился в нее, когда ему еще и семи не исполнилось. Конечно, он убеждал себя, что это всего лишь ребяческая увлеченность, но когда она начала превращаться из девочки в женщину, к нему вернулось знакомое чувство: голова кружилась, когда бы он ни посмотрел на нее, его снова завораживали любое ее движение, любое слово. Да, конечно, сам он был косноязычен, всегда говорил с ней грубовато, по-дружески, а потому никогда не рассказывал о своих чувствах. Взамен он утешал себя мыслью о своем высоком положении — он принц и престолонаследник, так что вправе выбрать любую девушку родительского королевства, а выбор его, разумеется, падет на Корделию. Ему и в голову не приходило, что она может и отказать.

Тем не менее, как бы ни было горько и непривычно признавать это, но он никогда всерьез не надеялся на глубокое ответное чувство с ее стороны. О да, разумеется, он принц и наследник, в один прекрасный день станет королем — но рядом с ней он просто ничтожество. Ибо она — фея, светлая, порхающая, а он буйвол, бредущий по жизни с одной лишь упрямой решимостью совершать все, что положено — положено его подданным, положено королевству и, наконец, положено ей. Только не себе самому — один из основных принципов рыцаря и дворянина, не говоря уж о короле, гласил: жертвуй собственными удовольствиями и покоем ради блага других. Так учил его отец, и принцу никогда не приходило в голову в этом усомниться, несмотря на косые взгляды и насмешки матери. Она никогда не отвергала рыцарской чести, только подшучивала над излишней верностью долгу, превращающей отца в скучного и надоедливого зануду. После таких саркастических реплик отец всегда закатывал бал и весь вечер танцевал с ней, шутил, болтал сам и слушал ее, усердно стараясь доказать, что он по-прежнему способен увлекать и ухаживать.

Но ему это никогда особенно не удавалось, подумал Ален. Он слышал, что в молодости отец был красив и галантен, и, глядя на своего родителя, вполне мог поверить этому, но никто больше не говорил ни о лихости, ни о романтичности короля, и трудно было поверить, что Туан когда-то был таковым. Всегда абсолютно надежен, всегда серьезен и вечно занят, он никогда не веселился по-настоящему.

И сын такой же, переживал теперь Ален, и, скорей всего, таким и останется. Хуже того, он лишен даже преимущества внешней привлекательности.

Однако он может стать галантным. В нем крепла железная решимость: впредь он будет обращаться с Корделией, будто с богиней; он станет перед ней преклоняться, восхвалять ее красоту, осыпать ее комплиментами. Он даже будет делиться с ней планами.