Дунай. Река империй - Шарый Андрей Васильевич - Страница 70

При внимательном изучении карты Российской Федерации на ней обнаруживаются две речки Дунай (в Ярославской и Архангельской областях), два поселка Дунай (в Приморском крае и Ленинградской области), три деревни Дунай, а также один архипелаг – в дельте реки Лены, названный по фамилии осваивавшего Заполярье енисейского казака Константина Дуная?[77]. В Киевской и Удельной Руси некалендарное, не попавшее в святцы имя Дунай иногда давали детям в честь речного духа, обычай поклонения которому славяне переняли, как считается, у скифов и сарматов. Из одного стародавнего документа – Волынской летописи – следует, что при дворе Владимира-Ивана Васильковича, княжившего во Владимире-Волынском ближе к концу XIII века, состоял бивший ляхов, ятвягов и литвинов воевода по имени Дунай. Есть и другая, мифологическая сторона лингвистической истории: одного из популярных персонажей русского эпоса, богатыря киевского цикла, звали Дунаем. “Тихий” Дунай – трагический герой по крайней мере трех значимых былин. Одна былина отправила этого Дуная Ивановича, в прошлом служившего королю Литвы, сватать его дочь Апраксу за князя Владимира Красное Солнышко. На возвратном пути в Киев богатырь на беду повстречал свою давнюю тайную любовь, королевичну Настасью, и после опасных приключений привез ее в стольный русский град невестой. Чтобы добиться взаимности литовской красавицы, Дунаю пришлось сперва победить ее в сражении. Но вот уже сыграна двойная свадебка, вот уже и пир горой, и молодецкое веселье в Киеве. В стрельбе из лука ловкая Настасья превзошла супруга: сначала пронзила вострой стрелой лежащее на его голове серебряное кольцо, а затем не промахнулась и по лезвию ножа, расщепив стрелу. Добрый же мoлодец в первый раз недострелил, во второй перестрелил, а в третий “наметил Настасье в ретиво сердце”, после чего еще и разрубил молодую жену пополам. “Распластал ей да чрево женское” Дунай свет Иванович и убедился, что умерщвленная королевична была беременна чудесным ребеночком: “по коленца ножки в серебре, по локоточки рученьки в золоте, на головушке по косицам звезды частые”. Тогда Дунай бросился на меч и скончался в корчах. Из богатырской крови его, гласит былина, и взяла начало река Дунай, а из крови королевичны образовалась существующая только в легенде Настасья-река. 

Тут и сказке конец. Так и завершается эта, по замечанию фольклориста Владимира Проппа, “совершенно изумительная по глубине замысла и художественности былина”, в которой женское начало оказывается превосходнее мужского. Другой толкователь славянского эпоса, Орест Миллер, еще в позапрошлом столетии высказал предположение о том, что Дунай Иванович олицетворял не только Дунай, но и реку вообще. Конечно, реку не земную, а небесную, любое вместилище туч; как и многие богатыри, Дунай олицетворял темные или светлые силы природы.

В русских былинах, песнях и обрядах Дунай, с одной стороны, главная река, центр, притягивающий к себе множество водных потоков. С другой стороны, Дунай представляет собой рубеж, за которым заканчивается всякая привычная жизнь, иногда заканчивается жизнь вообще. Обиженные князем Владимиром богатыри покидают родную землю и уходят обычно за Дунай. В песнях переправа через Дунай символизирует брачный союз; невесты прощаются с рекой как с воплощением девичьей вольности; Дунай еще и символ свободы – река заодно с девицей, если та не хочет вступать в брак. Дунайская вода исцеляет больных и раненых, но связана и со смертью. Вот занемогший постылый муж просит принести ему воды из Дуная, но жена не торопится бежать к берегу с коромыслом, и супруг умирает. Часто Дунай – та самая “Забудь-река”, за которую лежит последний путь и из-за которой никому не суждено вернуться. В заговорах нередок мотив святости Дуная, а в святочных песнях встречаются припевы “Да и за Дунай”, “Дунай, Дунай, больше век не знай”.

Один из старых мотивов русского фольклора, связанных с Дунаем, встречается в “Слове о полку Игореве”: Ярославна из Северской земли собирается “зегзицей” (кукушкой) и лететь “по Дунаеви” в поисках любимого. Степан Разин, как рассказывает народная песня, в конце жизни оказывается на Дунае: атаман просит перевезти его на другой берег и похоронить у “белого камешка” на перепутье дорог. “Бел горюч камень” в русском эпосе – “пуп земли”, центр Вселенной, у которого сходятся пути. Значит, сходились они и на Дунае. Персонажами русского фольклора выступали наряду с Дунаем Дон и Днепр Ивановичи, а также их не снабженные отчествами сестры, например Двина, Вазуза, Волга.

Хотя в былинные эпохи восточнославянские племена населяли лишь верховья Волги, да и то слегка, именно Волга по итогам тысячелетия русской истории – главная река Отечества. В летописях X–XI столетий Волга обозначалась как дальняя граница Древней Руси, а с XVI века, по тонкому замечанию этнографа, “в волжских водах отразилось расширение русского государственного горизонта”. Это правда: начиная с походов Ермака Тимофеевича Волга превратилась в отправную линию рискованных и прибыльных предприятий по приращению пространств России. Вот примерно такой же линией во второй половине Х века служил для ратников князя Святослава Дунай, с теми только поправками, что ратники эти в большинстве своем не знали Христа и чувство родины у них было совершенно иным, поскольку иной была сама родина. Но к тому времени, когда на волжских берегах стали разворачиваться значительные русские события, Дунай для России оказался потерян: и фактически, как рубеж завоеваний, и, в заметной мере, в качестве художественного образа. Метафизически рассуждая, Дунай – это Волга наоборот: ведь если русскому продвижению на юго-запад в середине XIII века положила предел монгольская экспансия, то триста лет спустя русские погасили последние очаги Золотой Орды на восточных, волжских берегах, в 1552 году завоевав Казанское, а в 1556 году Астраханское ханства.

Волга, крупнейшая европейская река, целиком протекает внутри и посередине России, а до Дуная русские, получается, толком так и не дотянулись. А тянулись ведь после Святослава, от Петра I до Николая II и Иосифа Сталина: два с половиной столетия изнурительных войн, чередовавших успехи с неудачами. Пролитая кровь не окупилась, русская имперская идея потерпела на дунайских берегах историческое поражение, в конце XX века страна снова потеряла выход к дельте. Такая река не может служить метафорой русской победы, потому и нет ей заметного места в новом отечественном эпосе.

Дунай вообще оказался слишком велик для расчерченной на небольшие национальные парцеллы Центральной Европы – он общий и ничей, он воплощает идею транзита, соединяя и разделяя разные языки и народы. Отсюда и уникальность понятия “придунайские страны”, ни об одной другой реке так не скажешь, нигде больше в мире одни и те же берега не собрали такого количества государственных флагов. А Волга протянулась с севера на юг русским стержнем, национальным позвоночником, стала народным идеалом вожделения и обладания от макушки до пяток. После развала советской империи Казахстану достался только один рукав волжской дельты, Кигач. Волга – женское начало России, мать-река, и образ ее – парафраз народного страдания (бурлаки) и народной жертвенности (“За Волгой для нас земли нет!”), русского бунта (Степан-Емельян Разин-Пугачев) и русского подвига (Сталинградская битва). Волга – метафора национальной судьбы, и этот образ закреплен в массовом сознании мифологией XIX и XX столетий, причем советская традиция естественным образом продолжила русскую. Волга многократно описана, нарисована, воспета, переосмыслена деятелями русской культуры. Вот Russian Volga Top 5: Николай Некрасов, Илья Репин, Максим Горький, Федор Шаляпин, Людмила Зыкина. Дунаю, конечно, не под силу выставить столь сильную пятерку в отечественной культуре. Так что это Волга – река русских вечности, воли и постоянства. Не зря Волга, говоря словами Александра Твардовского: