Богатые девушки - Шойерман Зильке - Страница 22

Она рассматривает фотографии с любопытством, какого никогда до сих пор не испытывала; интересно, наверное, другие назвали бы это влюбленностью. С Николь у нас не было ничего серьезного, говорит он. Мы были каждый сам по себе, ты понимаешь, как быстро все это проходит. Она смеется, он стыдливо смущается, а потом они не знают, что делать дальше. Здесь все ясно, с ними у него все быстро кончилось. Он показывает следующие фотографии. Андреа — это было серьезно, как он уже рассказывал, и правда, сама фотография много серьезнее — на снимке Шварцвальд, задний план — умирающие деревья, многие надломились, и их стволы чернеют на земле, как гигантские знаки препинания. Штефан убирает фотографию, несмотря на то что Натали ничего не сказала, правда, с некоторым опозданием она все же замечает, да, да, у Фрейденштадта скоро погибнут все деревья в лесу. Там вообще могут выжить только фруктовые деревья. Нам надо туда поехать, там красиво, говорит он, очевидно имея в виду Тоскану. То, что она здесь увидела, дороже золота, скука исчезнет на многие месяцы, теперь она будет думать о жизни Штефана. Если он даст ей ключ, то она сможет втайне от него посмотреть не спеша все фотографии, а со временем здесь, может быть, появятся и ее фотографии, тогда, очутившись в этой картонной коробке, она тоже станет частью его истории, они будут рассказывать о ней, о Натали, у которой нет сил на собственную историю.

Сегодня вечером — так ты остаешься? — спрашивает он. Она слышит только это завершение фразы — так ты остаешься? — оно словно написано мелом на черной доске, и она понимает, что для него это не приключение на одну ночь, что впереди у них дни, недели, а может быть, месяцы, когда они будут вместе, на все ближайшее время ей обеспечена новая жизнь, эта перспектива переполняет ее счастьем. Подожди, еще последние, на этот раз действительно последние фотографии. Постой, они где-то здесь, это очень давняя история. Показывай, она почти кричит, показывай, ибо она узнает себя в каждой из этих женщин: в Николях, Андреа, Мариях, в их голодных, алчущих глазах, она смотрит на них и каждый раз узнает себя. Она не замечает, что Штефан внимательно на нее смотрит, наконец, он не выдерживает и смеется: взгляни-ка на себя в зеркало, она встает и смотрится в маленькое зеркало, висящее у входа на кухню. Она видит белое лицо и красные от вина губы, она начинает неудержимо смеяться, с такой ясностью, как сейчас в зеркале, она не видела себя никогда; он стоит за ее спиной, кусает ее в шею и говорит: вампир, вампир, с тобой мне придется быть бдительным; или мне с тобой, тихо отвечает она.

ЭСТАФЕТА

1

Этим летом не происходит ничего, что отличало бы его, это лето, от предыдущих, ничего, как бы сильно мне этого ни хотелось, нет, ни один фасад, мимо которого я прохожу, не меняет, как хамелеон, свой цвет, самое большее, они выцветают и становятся бледнее, словно нарочно хотят вызвать раздражение и разочарование у тех, кто так часто и с такой надеждой взирает на них. Прошел май, за ним июнь, никто во всем квартале не разобрал дом и не построил новый, ни на одной табличке рядом с номером дома не появилось ни одной новой фамилии, а когда, свернув за угол, прохожу мимо кафе-мороженого Джованни, то могу твердо рассчитывать на то, что между третьим и четвертым шагом до моего слуха донесется приветливое ciao, несмотря на то что я никогда в жизни не была в этом заведении, на семнадцатом шаге крестьянка из Бад-Фильбеля помашет мне рукой из-за своего прилавка, от этого движения всколыхнутся ее могучие груди под халатом, а еще семнадцать секунд спустя, как по команде, на меня начнет гавкать слюнявая собачонка. Все это напоминает старый семейный альбом, который можно открыть на любой странице и увидеть там какое-то событие, некую данность, одну-единственную, но давно и хорошо известную. Словно старушка, тащусь я со своими пакетами мимо украшенных размашистыми надписями супермаркетов — сине-желтого «Олди», красно-зеленого HL, а в голове крутятся одни и те же мысли: прийти домой, немного поработать, потом приготовить еду; дальше посижу с Клеменсом, может быть, посмотрю новости, увижу канцлера, узнаю подробности расширения компании SARS, запомню прогноз погоды — вот и день прошел; этот конец — единственный возможный результат, результат предсказуемый, как ответ легкой арифметической задачки.

2

Несколько лет назад, когда мы с Клеменсом въехали в этот дом, я хотя и понимала, что есть люди, которые привыкают, и есть люди на это не способные, но еще питала надежду, что существуют некие внешние обстоятельства, способные перетянуть человека из одного лагеря в другой. Поэтому я не солгу, если скажу, что в день моего тридцатилетия я с воодушевлением приняла предложение Клеменса вместе снять дом. Но этот решительный поступок нисколько не помог мне обрести столь давно и сильно желаемое душевное спокойствие и равновесие, напротив, все стало еще хуже, я перелистываю свои старые путевые дневники студенческих времен, чтобы снова вызвать в воображении прежнее волнение, когда я не понимала, что тухлое настроение возникает внутри, и с оптимизмом надеялась, что смогу подавить его телесными движениями. Иногда я бродила до полного изнеможения. Но в итоге это мне нисколько не помогало. С тех времен я привыкла срывать с плечиков пальто, выходить на улицу и несколько раз огибать наш квартал, словно этим могла рассеять тяготеющее над нами проклятие.

Мои усилия скрыть растущее отчаяние от Клеменса, обладающего, по-видимому, врожденной способностью довольствоваться малым, стоят мне большого труда.

3

Я кормлю нашу кошку, белую, с палевым рисунком, я тихо беседую с ней, если бы и у меня было семь жизней, то в каждой из них я бы обзавелась кошкой, такой, как ты, это бессмысленное бродяжничество настолько само собой разумеется, что можно допустить, что именно оно дает тебе жить.

Годы и годы пыталась я жить, как кошка, я ухаживала за собой, холила руки, следила за волосами, делала гимнастику, бездельничала перед телевизором, много спала, для улучшения цвета лица пила молоко. Но никто не начинает любить свою жизнь только потому, что хорошо ухаживает за телом.

4

Сегодня эта женщина вдруг заговорила со мной на улице. Привет, сказала она, и я сразу вскинула глаза, чтобы убедиться, что на ее футболке нет логотипа табачной компании и что она не прячет за спиной руки, чтобы, подойдя, огорошить меня анкетой какого-нибудь института по изучению потребительского спроса. Но женщина, очевидно, стояла здесь безо всякого на то профессионального основания. Ты что, не узнаешь меня, Лизи? Я Карина, говорит она и взмахивает сумочкой. Женщина приблизительно моего возраста, кареглазая и светловолосая, волосы почти не видны на солнце, как желтый пояс радуги. Я могла бы поклясться, что никогда в жизни ее не видела, но она откуда-то знала мое уменьшительное имя — Лизи, которым меня никто не называет уже бог знает сколько лет. Мы учились в одной школе, уверенно говорит она, в параллельных классах; она начинает перечислять школьные праздники и другие мероприятия, на которых мы якобы встречались, танцы вокруг лагерного костра, подробности событий легко и свободно льются с ее накрашенных розовой помадой губ, ах, говорит она, ты помнишь ту передачу по школьному радио, когда — подумать только — кто-то поставил мопед на учительскую парковку, потом в класс пришли, и он встал и переставил мопед, став героем дня. Но самое лучшее воспоминание — это кружок испанского языка, вечерами по вторникам с фрау Гонсалес. И тут в моем сознании возникает образ рослой бледной девочки, сидевшей в классе где-то в первых рядах. Правда, я не могу решить, то ли это реальное воспоминание, то ли плод воображения, заполняющего пустоту в памяти. Мне нравится воодушевление, с каким она говорит о прошлой жизни, как будто школьные годы были прекрасным прочным корнем, опираясь на который мы смогли вырасти навстречу небесам взрослой жизни, все это было настолько фальшиво и вместе с тем настолько убедительно, что я была просто ошеломлена. Я приняла ее предложение вместе попить кофе только потому, что мне стало интересно, какие небылицы она еще мне расскажет.