Сеятель бурь - Свержин Владимир Игоревич - Страница 89

– Их надо закатать в ковры, – распорядился я. – Конрад, необходимо быстро пригласить сюда тех, кто снизу.

– Как? – удивился Мюнхгаузен. – Если я начну говорить с ними по-турецки, они будут шокированы дважды.

– Покажи им жестами, – предложил я, – и не забывай при этом мычать.

– Хорошо, – вздохнул Мюнхгаузен, спускаясь вниз.

Белые евнухи топтались у входа в киоск, ожидая возвращения собратьев по несчастью, но по несчастью дождались совершенно иного собрата. Язык жестов бравого наследника крестоносцев был четок, выразителен и не допускал разночтений. Едва успел он приблизиться к скучающим охранникам, в его руках появились короткоствольные пистоли. Взведенные курки не оставляли сомнений в намерениях адъютанта командующего. Греко-фракийцы немедля подняли руки, мудро рассудив не искать геройской смерти.

– Девиз нашего рода, – весело повествовал Мюнхгаузен, когда вся команда, включая освобожденного графа Бонапартия, собралась наверху, – гласит: «Одежда не делает монаха», и клянусь причастием, если бы у нас был иной девиз, после сегодняшнего маскарада я бы непременно принял этот. – Он радостно сложил перед собой руки и начал кланяться Наполеону. – О великий, да продлятся ваши дни! Это ж кому рассказать!

– Не беспокойтесь, барон, эту историю все равно запишут в число подвигов вашего дяди, – шутливо бросил Денис Давыдов. Лицо Мюнхгаузена немедля помрачнело.

– Тише, сюда идут! – шикнул освобожденный генерал.

Мы устремились к окнам. По тропинке, ведущей к роскошному киоску, двигался отряд уже человек в десять, а за ними четверо рабов несли паланкин, в котором, развалясь, восседала укутанная в покрывала валиде-султан.

– Здесь тихо управиться, кажется, не удастся, – разглядывая процессию, скривился Наполеон. – Но выстрелы – это шум, а на шум прибежит вся дворцовая стража.

– Это наши союзники, ваше высокопревосходительство, – рапортовал подполковник Давыдов.

– Союзники?! У нас здесь есть союзники?

– С Божьей помощью. – Я склонил голову, стараясь придать лицу максимально скромное выражение. – Не только русские умеют тайно устраивать свои дела.

Бонапарт тихо хмыкнул, должно быть, припоминая историю с меморандумом Сен-Венана.

– Что ж, это замечательно. – Перед нами вновь был известный мне Наполеон – быстрый, решительный, готовый к самым рискованным, едва ли не авантюрным действиям.

Стража валиде-султан рассыпалась по округе, дабы удержать всякого, кто вдруг пожелает незваным посетить место уединенного отдыха солнцеокой Накшидиль. Созерцание босфорских вод, которому предавалась валиде-султан, тяжело было назвать пустой тратой времени. Умная и практичная француженка, отбросив восточную мишуру, сейчас торговалась с Наполеоном за каждый пункт уступок ее сыну, за каждую выплату, за каждую пядь земли Османской Порты. Вероятно, будь на ее месте весь султанский Диван, ему бы не удалось добиться большего.

– …Но все это возможно лишь тогда, когда Селим III выбросит белый флаг, а он еще достаточно силен, чтобы обороняться, – напоминал стареющей красавице граф Бонапартий.

– В городе действительно немало войск, но мое дело было пригласить султана в этот киоск, ваше же – все остальное. Впрочем, если хотите, в гареме есть люк, через который нечестивцев, отважившихся взглянуть на султанских наложниц, или жен, уличенных в неверности, а то и просто чересчур склочных, сбрасывают в морскую пучину. Я распорядилась держать возле этого места ялик, кто знает, как может обернуться судьба. Можете воспользоваться этим способом, чтобы вырваться на волю, но когда еще вам удастся встретиться с султаном лицом к лицу?

– Это верно, – подтвердил Наполеон. – Сегодня мы сильнее в нужный момент в нужном месте. Что же касается янычар, хорошо бы на это время каким-то образом удалить их из города.

Я активизировал связь, полагая, что, ежели идея отослать войска еще не пришла в голову потомку легендарного османа, то Лису следует приложить все усилия, чтобы направить течение его мыслей в нужную сторону.

– Если десятки тысяч янычар, ямаков и сипахов останутся в крепости, они могут не признать капитуляцию и устроить мятеж. В этом случае несдобровать ни султану, ни нам. Вот только что может подвигнуть Селима бросить армию в атаку?

– Притворное отступление, – предположил я. – Когда-то в этих местах греки, демонстрируя невозможность более осаждать Трою, погрузились на корабли и вышли в море, оставив на берегу знаменитого коня.

– Дело преславное, – кивнул Наполеон, – а в нашем случае троянский конь уже внутри стен. Но как дать знать Кутузову, чтобы он устроил демонстративное отступление? Да и Селим III, поверит ли он в необходимость этого маневра?

– Непременно поверит, – без стеснения пообещал я. – А сообщить – думаю, с наступлением ночи это будет не сложно. В нашем распоряжении есть ход, ялик и, даст Бог, удача.

– Ага, намек понят, удачей сегодня работаю я, – отозвался на мою реплику Лис. – Хорошо, ближе к выходу. Рассказывай, шо ты уже там удумал, а я буду здесь это транслировать.

Султан и весь его совет с величайшим интересом слушали речи храброго Ахмада Акбара ибн Батика, призывавшего Селима III к активным действиям.

– Аллах, всемилостивый и мудрый в неизменном величии своем, щедро дарует победу возлюбленному правителю и защитнику правоверных, чей лик одним видом повергает врага ниц, – на одном дыхании тараторил Сергей. – Как поведали мне нынче, славные багатуры славнейшего из славных пленили нечестивого пашу урусов Бонапартия. Это был опасный враг, весьма опасный.

– Кутуз-ага, который теперь командует войсками, тоже не слеплен из халвы и немало пролил турецкой крови, – со вздохом отозвался визирь.

– Это так. Но предки его из наших, ему можно предложить золото, девственниц, чтобы он отвел войска от стен великого Стамбула. К тому же победоносный Ибрахим-Паша, разящий меч в руке Пророка, рассказывал, что Кутуз хитер, но осторожен. Вряд ли он решится штурмовать вечный город такими малыми силами. Когда ночью я крался сюда, то видел, как лодки возят что-то, а может, кого-то с берега на корабли эскадры. Возможно, Кутуз и сам готов отойти прочь от стен, и если это так, нынче же ночью следует ударить по расстроенным порядкам русских и, завершив славной победой дерзкую осаду, раз и навсегда отучить неверных приближаться к рубежам Османской Порты.

– Твоими устами говорят истина и отвага, – милостиво склонил высокое чело Селим III. – Не зря Ибрахим-Паша отличил тебя из многих и приблизил к себе. – Расчувствовавшийся султан обвел взглядом диванных советников и начал стаскивать с указательного пальца крупный золотой перстень с массивным изумрудом в окружении жемчужин. – Думает ли кто иначе, нежели этот храбрец?

Когда-то, еще в Итоне, нас учили, что в любом вопросе кроется половина ответа. В султанском вопросе ответ содержался полностью. Абсолютно не таясь, с тем чтобы даже самый тупой советник мог безошибочно уловить ход начальственной мысли. Шум одобрения огласил своды белокаменной палаты высочайшего совета.

– Что ж, – дождавшись, когда утихнет гул единогласного восторга, резюмировал Селим III, – тогда перед рассветом, если подтвердятся известия о готовящемся отступлении Кутуза, мы ударим по неверным всею силой, и да хранит Аллах оплот правоверных!

– Просто аж неудобно, – вздохнул Лис на канале мыслесвязи, – повелись, шо дети малые! Вот уж действительно Восток – дело тонкое, а где тонко, там и рвется. Стало быть, дела не будет. Ну шо, вы там уже готовы к болевому приему высокого гостя?

– Вполне, – отозвался я.

– Но только ж, ради Бога, шоб этот прием не оказался удушающим!

Записка, отправленная «дорогому Селиму вечно помышляющей о нем, оставленной и позабытой Накшидиль», кроме просьбы о немедленной встрече в уединенном киоске, содержала пожелание явить пред ее очи посланника Ибрахим-Паши и сообщение, что жены этого храбреца дожидаются своего господина под ее кровом в том же летнем павильоне. Как заверяла Айме, султан никогда не отказывал ей в подобных мелких прихотях, и нам оставалось лишь дождаться часа встречи.