Чего стоит Париж? - Свержин Владимир Игоревич - Страница 85

– Слушаюсь. Слушаюсь, сир, – видя монарший гнев, испуганно лепетал несчастный.

Я ворвался в кабинет главной тюремной крысы волною внезапного наводнения, сокрушая все на своем пути и внушая ужас не успевшим найти укрытие.

– Ах ты, мошенник! – не здороваясь, начал я, накидываясь на «его милость». – Куда подевался шевалье де Батц?

– Сир, я не виноват, сир! – попытался оправдаться тюремщик. – Меня здесь не было! Я не знаю, где он!

– Вы убили его, сволочи! Убили и закопали! А ну, кто велел вам убить Мано? Сознавайся, песье охвостье! Сознавайся, кто?

– Нет-нет, Ваше Величество, все не так. Совсем не так! Он бежал. Мы тут ни при чем! – сумбурно оправдывался комендант.

– Все это ложь! Наглая ложь! – сардонически захохотал я. – Де Батц не желал никуда убегать, он был полон раскаяния и намеревался искать успокоения души своей в стенах монастыря. А вы его убили! Вы замараны кровью! Ваши руки по локоть в крови! Глядите, она струится по белому полотну вашей рубахи!

Мой собеседник, ошарашенный напором обвинений, невольно бросил взгляд на руки, точно и впрямь ожидая увидеть текущую по ним кровь.

– Ага! – вновь грозно захохотал я. – Вот ты и сознался! Убийца!!! – Я ухватил ничего не понимающего коменданта за плечо и потащил его за собой, как та самая волна наводнения, отступая, влечет в пучину обломки мостов и вещи из развороченных водою домов. – Я иду к королю! И ты, негодяй, пойдешь со мной. Ты дашь мне ответ за убийство дворянина!

Потревоженный моим ранним визитом, д’Эпернон замер на месте, пытаясь осознать увиденную картину. Разгневанный король Наварры, волокущий за собой начальника реймской тюрьмы, точно идущий под парусами фрегат, буксирующий утлую шлюпку, ворвался в королевские покои, начисто игнорируя каноны дворцового этикета.

Два алебардира пытались преградить дорогу раннему гостю, но тщетно. Я отмахнул острия алебард в сторону. Вслед за тем один охранник получил ногой в промежность, другой – хлесткий удар пальцами по глазам. Путь к королю был расчищен, и я ворвался в опочивальню свежеиспеченного государя, планируя внести приятное разнообразие в предначертанный строгим придворным расписанием ритуал королевского пробуждения. Увы, эта церемония уже завершилась, и из соседней с опочивальней комнаты доносилось нежное щебетание личных куаферов и брадобреев Его Величества, подвивающих волосы государя, подравнивающих его тонкие усики, накладывающих румяна и золотистый блеск на лицо августейшего монарха. Понятное дело, начальник тюрьмы отнюдь не ровня в этой галантерейной компании, но такова жизнь. В ней всегда найдется место… Ну, в общем, тому, чему вчера еще не находилось.

Тюремщик, пущенный моей недрогнувшей рукой, спиной распахнул дверь и рухнул навзничь к ногам венценосного повелителя французов, гордо восседающего на резном, позолоченном, обитом бархатом стуле с элегантным отверстием посредине. Вельможи, присутствующие при этом церемониале, замерли, ошарашенные столь невежественным попранием священной буквы этикета. И лишь бесстрашный офицер-стулоносец,[52] как положено исполнявший свои обязанности в гербовой ливрее и при шпаге, не замедлил обнажить клинок, становясь на защиту государя. Сзади меня слышались гулкие шаги множества ног – д’Эпернон с жандармами шел на помощь придворному-герою.

– Я требую объяснений, Ваше Величество, – складывая руки на груди, процедил я.

Конечно, для пущей убедительности можно было выхватить шпагу и грозно помахать ей в воздухе, но это был уже моветон. Как первый пэр Франции, пусть даже его точная копия, я имел право присутствовать при утреннем туалете короля. И вместе со мной, поскольку королю не пристало ходить без свиты, здесь же могло находиться не более пяти моих придворных, получивших благодаря своему высокородству и многочисленным заслугам столь лестное право и завидную возможность. Понятное дело, начальник тюрьмы не тот человек, которого принято зачислять в ближний круг королевской курии, а манера появляться спиной вперед в монарших покоях не предусмотрена дворцовыми правилами, но все это можно списать на дикость и эксцентричность короля Наваррского. А вот обнаженная шпага, если только она не поднята в защиту государя, является оскорблением величества – преступлением весьма серьезным.

– Вы требуете объяснений?! – Генрих III, не вставая со своего временного трона, запахнул шлафрок из тончайшего китайского шелка, украшенного живописными драконами. – Я что-то обязан вам объяснять?!

Анжуйские гвардейцы, замершие на пороге в созерцании разворачивающейся беседы двух венценосцев, переглядывались смущенно, не зная, то ли бросаться на меня, то ли сомкнуть караул вокруг короля Франции.

– Что еще за дикая причуда, дорогой кузен?

Я с трудом скрыл усмешку. В связи с поздним подъемом королевский канцлер со своей неизменной лазурной сафьяновой папкой, усеянной золотыми лилиями, еще не докладывал государю о положении дел в стране, о кознях соседей и об иных новостях, к которым относилось загадочное бегство из тюрьмы шевалье де Батца.

– Вчера, Ваше Величество, – продолжая стоять во все той же скульптурной позе, провозгласил я, – вы изволили угрожать расправой моему дворянину – шевалье Маноэлю де Батцу, повинному лишь в том, что на честной дуэли он поразил господина Луи де Беранже. Сегодня я узнаю, что он якобы сбежал из запертой камеры тюремного замка. Я спрашиваю у вас, Ваше Величество, возможно ли такое? В силах ли человек, не имея сподвижников на воле, совершить подобное деяние? Или же, может быть, и это более вероятно, Маноэль уже убит и его тело закопано в каком-нибудь темном углу тюремного двора? Я хочу знать, где мой слуга! Прошу вас ответить на это, государь!

Выражение лица Генриха III являло собой органичный сплав раздраженного недовольства и удивления. Конечно же, он ничего не знал и не мог знать о судьбе Мано. Честно говоря, я и сам о ней мог только догадываться. После того как брат Адриэн отыскал Жозефину с переодетым доминиканцем в «Полосатом осле», оба священнослужителя напрочь пропали из моего поля зрения. Так что я вполне искренне мог заявлять королю Франции, что желаю знать, куда подевался мой лейтенант.

– Что вы такое говорите, мсье? – гневно сдвинул брови Генрих III. – Я знать ничего не знаю о шевалье де Батце. Это все наглая ложь!

Король был явно разгневан, но, поставленный мною в положение оправдывающегося, никак не мог найти в себе силы переломить ситуацию.

– Д’Эпернон! – понимая нелепость положения, воскликнул он. – Выведите отсюда этих господ. Вот этого, – король Франции указал носком домашней туфли на сокрушенного начальника тюрьмы, в полубессознательном состоянии продолжающего лежать на полу, придерживая голову руками, – в карцер! А вас, мой дорогой кузен, с этого дня я не желаю видеть при дворе.

– Вы плохо начинаете царствование, Ваше Величество, – исподлобья глядя на возмущенного монарха, сурово проговорил я. – Тайные убийства не к лицу государю, лишь только вчера клявшемуся защищать закон и справедливость.

– Я еще разберусь с этим делом! Тщательно разберусь! – срываясь на фальцет, взвизгнул Генрих III, вскакивая с насиженного места и запахивая разлетевшиеся в стороны полы легкого халата. – А сейчас ступайте прочь! Прочь отсюда!!! Д’Эпернон, я приказал вывести этих господ!

Четверо гвардейцев, опасливо поглядывая на свирепого подопечного, стали вокруг меня, и их капитан, вероятный преемник так некстати погибшего де Гуа, молча сделал знак покинуть королевские покои. Я передернул плечами, демонстрируя глубочайшее презрение, но тут…

– Оставьте его, господа! – донеслось из-за спины стражи.

Мягкий, но властный женский голос с неистребимым итальянским акцентом не оставлял сомнений в авторстве прозвучавших слов. В отличие от нового короля Франции, из-за многочисленных празднеств перепутавшего день с ночью, его страдающая бессонницей мать уже давно поднялась. А вполне может быть, что сегодня и вовсе не ложилась. Коронация коронацией, но кто-то ведь должен заниматься государственными делами. Наверняка сообщение о моем столь буйном визите пришло к мадам Екатерине еще до того, как я, выведя из строя стражу, ворвался в туалетную комнату Его Величества. Однако, ведомая врожденным талантом драматической актрисы и тонким чувством мизансцены, она избрала наилучший момент для эффектного появления.