Чего стоит Париж? - Свержин Владимир Игоревич - Страница 110

Спустя несколько дней полки наемников, шедшие из-под Руассона, прибыли к Луаре и стали неспешно переправляться через реку. Генрих, не вылезая из седла по многу часов, как мог, торопил их, заставляя пошевеливаться руганью и ударами плети. Но флегматичные псы войны, памятующие о поденной оплате, безропотно снося королевский гнев, не слишком торопились демонстрировать свою хваленую ярость.

Из южной «армии» – восьми полков, сформированных эмиссарами Бурбона в родной Наварре, и иных подвластных ему землях раз за разом прибывали гонцы с известиями о продвижении испанцев и единственным полувопросом-полупросьбой: если возможно, ускорить соединение обоих корпусов. Иначе удачный шанс зажать испанцев среди скал неминуемо был бы упущен, а старик Фарнезе, по обычаю наблюдавший за сражением из мягкого кресла, переносимого с места на место дюжими слугами, ни за что на свете не упустил бы случая разгромить войска гугенотов по частям.

Понимал это и Генрих и потому был хмур и зол все дни, предшествующие моему отъезду в Бордо. Сухо попрощавшись и на всякий случай предупредив меня, что среди солдат и офицеров предоставленного мне отряда есть те, кому приказано следить, чтобы их предводитель не снимал маску, покуда «Л’Эпин» не покинет воды Франции, король вновь умчался готовить полки к походу на Гренобль. Наступало время прощания. Маргарита, увы, не желала меня видеть и, приходилось признать, имела на то все основания. Мано и Конфьянс собирались в Артаньян – «прелестное любовное гнездышко», как обещал им «щедрый» государь. Туда, полагая переждать царившую в Париже смуту, намеревалась ехать и мадам Жозефина. Конечно же, все прекрасно понимали, что будь даже в Париже шабаш всех чертей из преисподней, это не помешало бы мамаше Жози вернуться к своим делам в квартале Сорбонна, лишь пожелай она того. Но не могла же она оставить на произвол судьбы свою милую девочку и этого усатого балбеса?!

Как мне передавали, Маргарита Наваррская просила Жози остаться, обещая достойное место при своей персоне, но та отказалась, говоря, что дворцовый воздух вреден для ее здоровья.

– Я обречена жить среди людей, которым не нужна! – глотая слезы, проговорила королева Наваррская, удаляясь в свои роскошные покои. Я точно воочию видел ее печальные глаза, подернутые слезной поволокой.

Мы с Лисом, принужденные к безделью в своих покоях, неспешно готовились к отбытию в Бордо, ожидая инструкций от пана Михала по поводу дальнейших действий.

– Мир вам, дети мои! – Брат Адриэн, как обычно благостный и улыбающийся, отворил дверь моего кабинета, когда мы с Рейнаром изучали карты. У меня было две двойки, у Лиса – покер. С момента раздвоения Бурбонов я почти не видел нашего преподобного друга. Разве что мельком в замковой часовне во время венчания или же неподалеку от короля Генриха на плацу, когда тот от всей души распекал немецких капитанов. – Я слышал, вы собираетесь в путешествие?

– Да, святой отец, – кивнул я. – Через час выезжаем.

– По морям, по волнам, нынче здесь, завтра там, – ни с того ни с сего затянул Лис.

– Почтеннейший господин Рейнар! – Брат Адриэн, не дослушав скорбное повествование о жизни моряка, который красив сам собою, перебил вдохновенного певца. – Прошу вас позволить мне переговорить сссс… вашим другом с глазу на глаз.

– Ну вот, опять! – взрыднул Рейнар. – Как собаку на мороз, невзирая на былые заслуги! Все равно я буду подслушивать, так что секретничайте на здоровье! – Д’Орбиньяк чопорно откланялся, старательно подметая пол перьями своей шляпы.

– Мессир! – начал наш полковой капеллан. – Мано сказал, что ваше истинное имя Шарль? Шарль де Бурбон, герцог де Бомон. Это верно?

– Да, преподобный отче, – согласно кивнул я. – Прошу простить, что я невольно ввел вас в заблуждение. В том нет моей вины. После проклятой раны в Лувре я ничего не мог вспомнить. Лишь только в октябре, много позже коронации, я вновь обрел память.

– Как дивно порою ступает по земле промысел Господний, – покачал головой бенедиктинец, выслушав мои слова. – Как дивно и замысловато. Должно быть, сейчас вам непросто осознавать себя совсем иным человеком, чем тот, коим вы мнили себя столь долго.

– Я уже свыкся с этой мыслью, отче, – вздохнул я, поправляя шпагу. – Цезарю – цезарево, Богу – Богово, а всем остальным – все, что останется после дележа пресловутой монеты.

– Да-да, конечно, сын мой, – потупил глаза монах. – Смирение и попрание гордыни – великие черты для христианского государя.

Знай я брата Адриэна чуть поменьше, я бы, может, решил, что он оговорился, именуя собеседника государем, но бесконечные диспуты софистов и занятия матерью всех наук логикой в стенах Сорбонны, несомненно, привили старательному ученику высокое искусство не оговариваться попусту.

– Но, святой отче, – деланно веря в случайность, поспешил поправить я, – вы наделяете меня чужим титулом. Герцог де Бомон – не лев, а лишь тень льва.

– Тень, – задумчиво протянул брат Адриэн. – Помните, мой дорогой Шарль, когда-то на привале, по дороге в Понтуаз, я рассказывал вам о предсказании мэтра Руджиери. Тогда на стене, среди выведенных магом будущих королей Франции Екатерина Медичи узрела тень Генриха Наваррского. Тень нашего льва. Не правда ли, забавно, мессир?

– Я не ищу себе иной доли, кроме той, которая предназначена мне судьбой, – уклончиво ответил я.

– Судьба – весьма странная вещь. Ведь подумайте сами, – брат Адриэн сделал паузу, давая мне возможность сосредоточить внимание на его следующем тезисе, – баронесса де Миосанс держала вас в своем замке вблизи вашего брата, когда вы были совсем еще крошками. Стоило какой-нибудь невнимательной горничной или же кормилице, радеющей за будущее своего питомца, поменять детей в колыбелях, и вот получается, что вы, а не ваш брат – первенец Жанны д’Альбре и Антуана де Бурбона.

– Но этого не случилось, преподобный отче, – с полной уверенностью заверил я.

– Вы можете мне в этом поручиться? – коротко поинтересовался бенедиктинец.

Конечно же, я мог в этом поручиться. При желании, вероятно, даже мог предоставить выписку из церковной книги, из которой недвусмысленно вытекало, что самозваный Шарль де Бурбон одновременно и на двенадцать лет старше, и на четыреста лет младше своего «братца». Но к чему так расстраивать ни в чем не повинного человека!

– Молчите? – торжествующе проговорил брат Адриэн. – Вот то-то и оно. Никто не может ни подтвердить, ни опровергнуть этого.

– Как вас понять? – все еще пытаясь прикинуться идиотом, спросил я. – Мой брат – законный король Наварры, и если предсказания о его судьбе истинны, он будет законным королем Франции.

– Сын мой, закон Господа нашего выше законов, сочиняемых выпускниками факультета «правоведения» Сорбонны, как и сам Он выше любого – будь то клирика или епископа. Бог же дарует власть королям не для того, чтобы они, погрязнув во грехе, упивались плодами ее. Ибо кому много дано – с того много и спросится. Мне ли рассказывать вам, мессир, что справедливость и защита веры есть первейшие добродетели всякого монарха?

– Это так, святой отче. Но лишь суд Божий может установить здесь, что истинно, а что нет, что гибельно, а что свято.

– Ваша мудрость делает вам честь, месье, – одобрительно кивнул вдохновенный проповедник. – Но если суд Божий вынесет вердикт в отношении вашего брата, готов ли будет его преемник принять из разжавшихся пальцев скипетр?

– Вы полагаете преемником меня, святой отец? – изображая на лице удивление и настороженность, спросил я.

– Так полагают многие, очень многие, – поспешил заверить меня благочестивый святоша.

– Но откуда же многим известно о нашей семейной тайне? – озадаченно поинтересовался я.

– Ничего не скрыто от ока Господнего, – туманно пояснил брат Адриэн. – И если вы, как подобает верному сыну Церкви, решитесь следовать вышнему предначертанию – сила ваша умножится тысячекратно, ибо вы будете подобны кораблю с парусами, повернутыми под ветер!