Знаменитые авантюристы XVIII века - Коллектив авторов - Страница 73

Так прошло время до полудня. Марадзани напомнил Казанове, что пора позаботиться об обеде. Он знал одного солдата, на которого можно было положиться, дать ему денег и поручить купить съестного. Но Казанове еда и на ум не шла. Его лакей попросил у него денег на еду для себя, но Казанова, подозревавший, что попал в тюрьму по доносу этого человека, отказал ему наотрез. Заключенные ели жидкий луковый суп с отвратительным хлебом; только двое или трое, видно, люди с деньгами, ели свое. К счастию, о Казанове позаботился Менгс: он прислал ему чрезвычайно роскошный и обильный обед. Слуга хотел оставить всю посуду до вечера, обещаясь вечером принести ужин и тогда захватить всю посуду. Но Казанове не хотелось делиться этим обедом со сволочью, которая его окружала, и он, поев немного, тотчас отправил остатки назад, попросив принести только обед на другой день в этот же час, а ужина не приносить. «Вы хоть бы вино-то оставили!» — угрюмо заметил ему Марадзани; но Казанова ничего ему не отвечал: он не любил этого человека и имел какие-то причины считать его большим негодяем и чуть ли не участником в приключившемся с ним несчастий.

Вскоре после обеда в тюрьму пришел Мануччи, секретарь венецианского посла. Он выразил пока только свое соболезнование, на которое Казанова отвечал банальными благодарностями. Казанова спросил тюремного офицера, вошедшего вместе с Мануччи, может ли он написать письмо своим знакомым, которые, без сомнения, только потому и не спешат к нему на выручку, что ничего не знают об его аресте.

Офицер отвечал, что это не запрещается. Тогда Казанова принес ему жалобу на солдата, похитившего его деньги. Но, к сожалению, караул уже сменился, тот солдат ушел, и никто не мог сказать его имени. Офицер тут же поручился Казанове, что солдат будет разыскан и наказан, а деньги от него отобраны, и вызвался немедленно доставить Казанове все нужные письменные принадлежности. Мануччи пообещал прислать рассыльного из посольства, который доставит его письма по адресам.

Казанова вынул из кармана три золотых и объявил во всеуслышание, что даст их в награду тому, кто сообщит имя солдата, похитившего его дуро. При виде денег имя солдата тотчас вспомнили, и — удивительное дело! — первым выкрикнул это имя граф Марадзани! Эта выходка — пожертвование тремя дуро, чтобы воротить одно — произвела впечатление на тюремного офицера. Мануччи ушел, обещав замолвить о Казанове словечко венецианскому посланнику.

По его уходе Казанова начал писать письма. Арестанты без церемонии обступили его и читали, что он пишет; иные, не разобрав написанного, преспокойно спрашивали, что, мол, ты написал? Это была чистая пытка! Иные, очевидно, ради забавы, лезли снимать со свечки и гасили ее. Один солдат предложил унять эту сволочь, но требовал за это дуро. Казанова вытерпел все это безобразие и закончил свои письма. Нечего и говорить, сколько яду подпустил он в эти послания! Он писал Мочению (венецианскому посланнику), убеждал его, что он обязан заступиться за него как за венецианского подданного, который не лишен по суду прав венецианского гражданства и не запятнал себя никаким преступлением, так как Мочению сам же не сумел бы сказать, за что, собственно, Казанова отсиживал в Piombi. Еще более энергичное послание написал он графу Аранде и другим знавшим его испанским грандам. Аранде он напоминал о том, что был ему рекомендован в высшей степени почтенною личностью (княгинею Любомирскою), что если ему суждено погибнуть, то он должен думать, что его убийцею был не кто иной, как Аранда: Казанова заявлял арестовавшему его офицеру, что он лично известен графу, но тот не обратил на это никакого внимания; очевидно, он действовал по предписанию самого графа.

Поздно вечером пришел обещанный Мануччи служитель и захватил письма Казановы. Между тем наш герой провел ночь, которой, по его выражению, «сам Данте не выдумал для осужденных в ад». Кровати все были заняты, и на каждой спало по два, по три человека; да и невозможно было ложиться в эти зловонные гноища. Казанова просил принести пук соломы, но ему отказали, да он и сам понимал, что ее даже и положить негде: весь пол был покрыт какой-то гнусного вида жижею… Пришлось ночевать, сидя на узкой скамейке, без спинки.

В седьмом часу утра вновь забежал в тюрьму красавчик Мануччи, которому Казанова был беспредельно признателен за его внимание; он называет Мануччи своим вторым Провидением. Казанова умолял его сходить к тюремному офицеру и выпросить у него позволения хоть на полчаса выйти в какое-нибудь другое помещение, чтобы вздохнуть свободно. Обязательный дежурный офицер тотчас изъявил согласие и вывел Казанову в дежурную комнату. Здесь он рассказал Мануччи о своих мучениях ночью, и у доброго юноши волосы стали дыбом от его рассказа. Мануччи пожалел, что Казанова написал Мочениго несколько резкое письмо, но Казанова с жаром убеждал его, что в его положении именно такие только письма и можно писать, что они должны оказать самое сильное действие. Мочениго как раз в тот день должен был обедать у Аранды, и Мануччи ручался, что венецианский посол замолвит о нем слово.

Через час после того Казанову навестил и сам величественный дон Диего, идальго-чеботарь, отец его дамы сердца, вместе с самою дамою. Старик произнес целый спич; он прямо заявил, что если бы не верил в невинность Казановы, то никогда не решился бы и прийти к нему в тюрьму; что заключение нашего героя произошло либо по ошибке, либо по клевете; что его, несомненно, немедленно, скоро выпустят и посрамят его врагов, и т. д. В заключение он всунул в руку Казанове сверток с деньгами, прося его принять эту помощь и возвратить этот долг по освобождении из тюрьмы. Казанова шепнул ему, что не нуждается в деньгах, что они у него есть и он только боится вынуть их и показать: тогда товарищи по заключению украдут их, да, пожалуй, и его самого убьют. Его дочь, донья Игнасия, не произнесла все время ни одного слова; она, видимо, боялась разрыдаться, как только раскроет рот.

В первом часу за Казановою пришли и потребовали его к алькальду. Меса сидел в небольшой комнате, за столом, покрытым бумагами. Он попросил Казанову сесть, предварил его, что ему будет сделан допрос и что его ответы будут записаны.

— Я по-испански не говорю и намерен отвечать только письменно на вопросы, предложенные мне на языках: итальянском, французском или латинском.

Меса был удивлен этим ответом. Он начал задавать вопросы, и хотя Казанова хорошо понимал, что он говорит, но отвечал неизменно одно и то же, — что он не понимает по-испански и не станет отвечать.

Кончилось тем, что алькальд предложил Казанове написать по-итальянски его имя, звание и зачем он приехал в Испанию. Казанова вооружился пером и написал небольшой документ в весьма решительном тоне. Он сказал в этом документе, кто он, назвал себя литератором, заявил, что, будучи человеком со средствами, путешествует ради собственного удовольствия; что он известен в Мадриде таким-то и таким-то лицам; что он ни в каком смысле не нарушал законов его католического величества, а между тем его схватили, заточили с ворами и убийцами, подвергли медленной смерти; что если король не желает его пребывания в Испании, то волен лишь выслать его за границу; что оружие, которое послужило предлогом для его ареста, всегда и всюду он возит с собою для защиты; что это оружие видели в его карете в момент его въезда в Мадрид, и если оно в самом деле запрещенное, то его тогда же и должны были конфисковать.

Когда алькальд прочел этот исступленный протокол, он вскочил с места и в бешенстве закричал, что такая дерзость не пройдет даром и Казанова за нее поплатится. Затем он вышел и приказал заключить Казанову в ту же камеру.

Вечером вновь приходил Мануччи. Он пересказал Казанове о свидании венецианского посла Мочениго с графом Арандою. Мочениго много говорил в пользу и защиту Казановы, конечно, конфиденциально; он выразил сожаление, что не может оказать официального содействия нашему герою, так как тот попал в немилость венецианской инквизиции.