Знаменитые авантюристы XVIII века - Коллектив авторов - Страница 62

— Я всегда думал, что ваше величество встретили бы полное послушание.

— Я и сама в этом не сомневаюсь. Но какое огорчение это причинило бы нашему духовенству, вынужденному при перемене календаря выпустить из церковного обихода праздники всех святых, память которых пала бы на те одиннадцать дней! У вас на каждый день приходится по одному святому, а у нас по дюжине. Да и все вообще старые государства привержены к своим древним обычаям. Ведь вот у вас в Венеции, как мне передавали, год начинается с марта, и этот обычай представляется мне скорее величественным, чем варварским; да, пожалуй, и правильнее начинать год с марта, нежели с января. А, кстати, скажите, это не причиняет путаницы?

— Ни малейшей, государыня. К каждой дате января и февраля мы приписываем буквы «М. V.», так что никакой ошибки быть не может.

— Венеция еще отличается своими гербами, которые совсем не подчиняются обычным правилам, не имеют обычного в гербах поля. Кроме того, у Венеции есть еще особенность в изображении евангелиста-покровителя города (св. Марка); говорили мне также, что в пяти латинских словах, с которыми венецианцы обращаются к своему святому, есть какая-то грамматическая ошибка, притом очень почтенной древности. А правда ли, что вы не делите на две половины двадцать четыре часа суточного времени?

— Это совершенно верно, государыня, мы начинаем счет часов дня с начала ночи.

— Вот видите, что значит сила привычки! Вам так удобно, и вам дела нет до того, что остальной мир над вами смеется. А мне бы это казалось ужасно неудобным.

— Тогда, посмотрев на часы, ваше величество сразу видели бы, сколько еще остается часов до конца дня, и вам не было бы надобности слушать крепостную пушку, которая возвещает публике о том, что солнце село за горизонт.

— Это так, но против вашего одного преимущества — знать число часов до конца дня, у нас имеется целых два: мы знаем, что в двенадцать часов либо полдень, либо полночь.

После того царица еще порасспросила его о венецианских нравах, о страсти венецианцев к азартным играм, спросила, учреждена ли в Венеции генуэзская лотерея. При этом она сообщила Казанове, что такую лотерею хотели ввести и в России, но что она ее разрешала только с тем условием, чтобы ставки были не меньше рубля, с целью устранить от игры бедных людей.

На этом и кончилась последняя беседа Казановы с императрицею. После того он скоро решил уехать. Свою крепостную Заиру он вернул к отцу, подарив ей все наряды, которые купил ей. Разлука устроилась с обоюдного согласия; все дело обошлось гладко, а особенно были довольны родители девушки.

Казанова выехал из Петербурга в начале лета, побывал в Риге, Кенигсберге и в октябре 1765 года был уже в Варшаве.

Глава XXIII

По дороге, ни в Риме, ни в Кенигсберге, с Казановою не случалось ничего примечательного. В Варшаву он прибыл в октябре 1765 года, имея рекомендательные письма к князю Чарторыжскому, тогдашнему подольскому губернатору, и князю Сулковскому, который потом был польским послом во Франции. Чарторыжский пригласил его к себе ужинать: «коли вам больше нечего делать», — прибавил он в конце своего приглашения. Чарторыжский превосходно говорил по-французски, — en francais parfume, как выражается Казанова.

У Чарторыжского он встретил много народа — все разных польских магнатов: епископа Красинского, коронного нотариуса Ржевуского, виленского губернатора Огинского, генерала Роникера и других. Через несколько минут после Казановы появился новый гость — очень красивый и статный мужчина. При входе его все встали. Хозяин представил вновь прибывшему Казанову, а затем, оборотясь к Казанове, важным и холодным тоном произнес:

— Это король.

Казанова в первое мгновение подумал было, «уж не хочет ли хозяин позабавиться на его счет!». Но он тотчас отбросил эту мысль, сделал два шага вперед и преклонил колено. Король милостиво подал ему руку. Потом он заговорил с ним, но Чарторыжский подал ему какое-то письмо, которое король тотчас же начал читать. Окончив чтение, он принялся расспрашивать Казанову о России, о царице, об ее придворных и, видимо, интересовался сообщаемыми Казановою подробностями.

Скоро доложили, что стол накрыт. Король не отпустил от себя Казанову; он продолжал беседовать с ним и посадил его около себя за столом. Он почти ничего не ел и все разговаривал с Казановою, который был чрезвычайно польщен тем, что вся компания польских сановников с сосредоточенным вниманием слушает его речи. После ужина король начал обсуждать все, что услышал от Казановы. Уходя, он сказал нашему герою, что очень рад будет видеть его у себя при дворе. Чарторыжский тотчас взял на себя представление его ко двору.

Король Станислав-Август был среднего роста; он не отличался красотою лица, но оно было у него очень выразительное и располагающее. Он был слегка близорук. В беседах он очень оживлялся и любил шутить.

Через несколько времени Казанова ужинал у некоей госпожи Шмидт, которую король поместил у себя во дворце. Эта дама предупредила его, что за ужином будет король. Станислав-Август в этот вечер по обыкновению был весел, остроумен; он навел разговор на древние классические анекдоты, причем все цитировал какие-то совершенно неизвестные Казанове латинские сборники. Казанова в этот вечер оказался страшно голоден; он ел за четверых, и так как рот у него был занят, то он мог принимать участие в беседе только односложными междометиями. Наконец разговор завертелся около Горация, любимого поэта Казановы, которого он знал чуть ли не всего наизусть. Один из гостей, аббат Гиджотти, заметил, что в сатире трудно соблюдать деликатность.

— Да, только эта трудность не существовала для Горация, — вступился Казанова. — Недаром же Гораций был любимцем императора Августа, бессмертного покровителя ученых, сумевшего побудить венценосцев следовать своему примеру; многие из них принимали его имя, хотя иногда, впрочем, в искаженном виде.

Король, который тоже принял это имя, т. е. присоединил его к своему собственному, насторожился при этих словах, даже стал серьезен и спросил:

— Кто же из венценосцев принял имя Августа, исказив его?

— Первый король Швеции, — ответил Казанова, — назывался Густав, а Густав — анаграмма Августа.

Каламбур показался забавным королю, он расхохотался и объявил, что этот анекдот стоит всех, какие в тот вечер были рассказаны. Потом он просил Казанову указать такое место у Горация, которое доказывало бы высказанное им мнение относительно удачного сочетания римским поэтом сатиры с вежливостью.

Казанова ответил, что может привести целый ряд таких мест, и тотчас припомнил одно из них «Coram rege sua de paupertate tacentes plus quam poscentes ferent», т. e. умалчивающие в присутствии своего короля о своей бедности получат больше, чем говорящие о ней.

Цитата была подобрана очень кстати и, конечно, не без умысла. Казанова вел себя хорошо в Варшаве, не кутил, не играл в большую игру. Но вертясь постоянно в кругу высшей аристократии, он должен был проявлять немало внешнего шика, и это ввело его в непосильные расходы. Он не только истратил все, что у него было, но успел уже и долгов наделать. Выстрел был направлен верно и ловко: на другой же день король при встрече тихонько всунул ему в руку тяжелый сверток и шепнул:

— Скажите спасибо Горацию, а меня не благодарите. В свертке оказались две сотни дукатов, и Казанова имел возможность расплатиться со своими кредиторами.

После того Казанова часто посещал короля, который, видимо, очень полюбил итальянца-краснобая и находил удовольствие в беседе с ним. Свое благоволение к нему он особенно наглядно показал после дуэли Казановы с Браницким. Эта дуэль является одним из крупнейших событий в бурной жизни нашего героя. Мы здесь подробно передадим всю эту историю по изложению самого Казановы.