Знаменитые авантюристы XVIII века - Коллектив авторов - Страница 59

Папандопуло познакомил Казанову с министром Олсуфьевым (Alsuwieff) высоким и полным, по словам Казановы, единственным литературно образованным человеком, которого он встретил среди тогдашних русских. Познакомился он еще с Нарышкиным, егермейстером.

Лолио дал ему еще письмо к действительно знаменитой княгине Дашковой, председательнице Российской Академии. Она в то время жила в трех верстах от Петербурга, «в изгнании», как уверяет Казанова. Дашкова приняла его внимательно и обещала поговорить о нем с графом Паниным. Круг знакомых Казановы быстро расширялся.

В Крещенье Казанова присутствовал на Неве, на водосвятии, где было, по его словам, «на пять футов» льда. На льду сделали прорубь, и когда вода была освящена, священник стал погружать в нее маленьких детей, которых ему подавали одного за другим.

Случилось, что священник нечаянно выпустил одного из малюток, и тот, конечно, тотчас исчез подо льдом и утонул. Тогда священник будто бы воскликнул:

— Drugoi!

Т. е., — объясняет Казанова, — давайте мне другого! Но каково же было мое изумление, когда я увидел на лицах отца и матери погибшего ребенка выражение неописуемой радости. Они были уверены, что их чадо прямо вознесется на небо.

В том году императрица поручила своему архитектору Ринальди, давно жившему в Петербурге, построить громадный амфитеатр, который покрывал бы всю площадь перед дворцом. Этот новый Колизей должен был вмещать 100 тысяч зрителей. Екатерина хотела устроить в нем великолепную карусель и, между прочим, устроить кадриль из 400 всадников, одетых в национальные костюмы всех народов, подвластных России. По всему государству было послано извещение об этом празднике, и по приглашению начали уже собираться гости со всех концов России. Праздник был назначен на первый же день, когда будет хорошая погода. Но, по словам Казановы, в течение всего 1765 года, который он провел в Петербурге, не было хорошей погоды, вследствие чего предположенный турнир и не мог состояться. Амфитеатр перекрыли, и он стоял так до следующего года, когда удалось, наконец, выбрать хорошую погоду для праздника.

Казанова поживал себе в Петербурге, как и всюду: играл в карты, жуировал, посещал загородные кабачки да сражался со своею Заирою.

Он всеми средствами добивался быть представленным императрице, чтобы снискать ее милость, но это все никак не удавалось. Императрице доложили о нем, рассказали все его приключения, очень, конечно, заинтересовали ими, особенно бегством из Piombi, но видеть героя этих приключений она не изъявляла желания.

Глава XXII

По свойствам своей цыганской натуры, Казанова не усидел, наконец, на месте и надумал съездить в Москву. Он много слышал о ней от петербуржцев; его уверяли, что там только он и увидит настоящую Русь.

Он выехал из Петербурга в мае, в «тот момент, — пишет он в своих Записках, — когда пушка с крепости извещала население о том, что настал конец дня». В мае, в белые ночи, в то время палили из пушки в момент заката солнца; без этого никто, по мнению Казановы, не мог бы знать, закатилось солнце или нет, «потому что в это время можно было в полночь свободно читать письмо».

Он нанял русского извозчика (chevochic russe), который взялся доставить его на своих шести конях в шесть суток за восемьдесят рублей; Казанова находит эту цену дешевою в сравнении с заграничными. В то время от Москвы до Петербурга было 72 почтовых станции.

Через двое суток Казанова прибыл в Новгород. Здесь chevochic решил дать лошадям отдых на пять часов. При этой остановке Казанова был свидетелем весьма диковинного факта, о котором он подробно повествует. Дело в том, что одна из лошадей извозчика не стала есть; извозчик пришел, конечно, в большое уныние. Он сначала долго уговаривал лошадь, давая ей нежнейшие имена, чтобы она покушала; наконец, думая все еще одолеть упорство четвероногого, начал рыдать перед ним. Нарыдавшись досыта, он взял лошадь за морду и уткнул ее в корм. Но конь брыкнул головою и все-таки не хотел есть. Тогда извозчик обозлился, привязал лошадь к столбу и начал ее охаживать дубиною; он потел над нею не менее четверти часа, пока совсем не выбился из сил. После того он вновь подвел лошадь к яслям и — о, чудо! — она начала с жадностью жевать корм, а извозчик при виде ее аппетита прыгал от радости, как сумасшедший. Этот случай, которого Казанова был очевидцем, еще раз убедил его в том, что в России дубина составляет всеобщую панацею. Впоследствии Казанова слышал (т. е. в то время, когда он писал свои записки, лет 25–30 спустя после путешествия в Россию), что лютость побоев постепенно смягчилась в России. Но ему рассказывали, что в древности палка владычествовала с еще несравненно большею энергией), чем при нем. Старый генерал Воейков рассказывал ему, что при Петре I сам царь бил палкою генералов, генералы — капитанов, капитаны — поручиков и т. д. Воейков, по его словам, испробовал дубинку великого преобразователя на собственной спине, и притом многократно.

В Москву прибыли как раз на седьмые сутки, как обещал извозчик. На бессменных лошадях и невозможно проехать такое расстояние в меньший срок. Казанове передавали, что императрица Елисавета Петровна совершала этот переезд в 50 часов.

«Тут нет ничего удивительного, — так говорил будто бы Казанове какой-то русский человек старого закала, — императрица издала указ, чтобы ее доставляли из одной столицы в другую в 50 часов, и дело с концом. Захотела бы — доставили бы и скорее; стоило только издать указ».

«В мое время, — говорил Казанова, — во всемогуществе императорского указа не допускалось ни малейшего сомнения; такое сомнение считалось чуть не оскорблением величества». Однажды ему случилось в Петербурге идти по какому-то мосту через канал в компании с Мелиссино, Папандопуло и несколькими русскими. Мост был очень скверный, ветхий, деревянный. Казанова сказал что-то такое насчет опасности его разрушения. Кто-то из русских заметил, что скоро этот мост разрушат и вместо него построят каменный, потому что через три недели этою дорогою должна проследовать императрица. Казанова невольно усомнился, возможно ли в три недели построить каменный мост. Тогда собеседник посмотрел на него пронизывающим взглядом и очень твердо и веско заявил, что в этом не может быть никакого сомнения, потому что по этому поводу издан указ. Казанова хотел было возражать, но Папандопуло стиснул ему руку и шепнул по-итальянски: «Taci!» (молчи). Мост, положим, не был выстроен, говорит Казанова, но все же я был неправ: императрица издала новый указ, в силу которого постройка моста была отложена на год.

В Москве Казанова остановился в гостинице, которую он хвалит. Ему отвели две комнаты и сарай для кареты. После обеда Казанова отправился с визитами. Он нанял хороший экипаж, запряженный четверкою лошадей. По его словам, в Москве без экипажа нельзя было обойтись; город был громадный и как бы «состоял из четырех отдельных городов»; улицы были очень дурно вымощены. У Казановы было с полдюжины рекомендательных писем в Москву.

Казанова прибыл в первопрестольную в какой-то праздник. Тут же мимоходом Казанова делает замечание о том, что как раз в то время шел посев хлебов на полях, разумеется, яровых. Его очень удивил такой способ посева; ему был известен только озимый сев. Он в тот же день развез свои письма, был отлично всюду принят, и ему немедленно отдали визиты, приглашая его запросто на обед. Посетив хлебосольных хозяев, Казанова быстро пришел к заключению, что настоящая Россия начинается только отсюда, от Москвы; петербуржцы же совсем не русские люди, а какие-то иностранцы, очевидно исковерканные придворною и вообще светскою жизнью. Москвичи произвели на него впечатление пламенных и даже строптивых патриотов; все они говорили, что настоящая Россия — это Москва и что коренному русаку только в Москве и жизнь; все, что вне Москвы — это чужбина. На Питер все они сердились и были к нему недружелюбны.