Знаменитые авантюристы XVIII века - Коллектив авторов - Страница 51

— Не знаю, почитает ли меня папа, но знаю только, что я его вовсе не почитаю. Я его уважал и любил, покуда он был кардиналом, даже старался провести его в папы; но с тех пор, как он надел тиару, все переменилось, он выказал себя сущим глупцом.

— Конклав должен был бы остановить свой выбор на вашей эминенции, — польстил Казанова.

— О, нет, я не выношу никакого беззакония, никакого злоупотребления и начал бы наносить удары направо и налево, не разбирая, на кого они обрушиваются, а это привело бы Бог весть к каким неприятностям. Лучше всего было бы избрать кардинала Тамбурини; но сделанного не воротишь. Однако я слышу, кто-то там пришел; до свиданья.

На другой день Казанова снова посетил Пассионеи. Тот попросил его рассказать о бегстве из «свинчатки». Казанова предупредил, что это очень длинная история.

— Тем лучше, — сказал кардинал, — говорят, вы хороший рассказчик.

— Но, монсиньор, где же прикажете мне сесть, прямо на пол?

— Нет, зачем же, на вас такое богатое платье!

Он позвонил и велел принести на чем сидеть; служитель принес простую табуретку! Казанова, нервный и впечатлительный, тотчас утратил доброе расположение духа. Он скомкал свой рассказ, окончив его в четверть часа. Пассионеи сделал ему замечание о вялости его рассказа.

— Монсиньор, я рассказываю хорошо, только когда чувствую сам себя хорошо, без всяких стеснений.

— Разве вы со мной стесняетесь?

— Нет, монсиньор, человек, и особенно ученый, никогда меня не стесняет; но ваш табурет…

— Вы любите комфорт?

— Превыше всего на свете!

На этом его и отпустил кардинал, предварив, что папа допускает его к аудиенции и примет на другой день утром.

В назначенный час Казанова отправился в папский дворец. Докладывать о себе ему не было надобности, потому что, когда двери папского дворца открыты, в него может входить невозбранно каждый христианин. Притом же Казанова знавал папу в бытность его епископом в Падуе. Но он все-таки, для важности, попросил дежурного кардинала доложить о себе.

Папа (Климент XIII, избранный в 1758 году) тотчас принял его. Казанова по обычаю преклонил колено и поцеловал крест, вышитый на туфле главы католической церкви. Папа положил руку ему на плечо и вдруг припомнил, что Казанова в Падуе часто не достаивал церковной службы до конца.

— Святейший отец, — отвечал наш герой, — на мне есть грехи гораздо важнее этого. Я припадаю к стопам вашей святости и молю об отпущении их.

Папа благословил Казанову и милостиво спросил, что он может сделать полезного для него.

— Прошу вашего святейшего посредничества, чтобы мне позволено было вернуться на родину.

— Мы (папа всегда говорит от себя во множественном числе первого лица) поговорим с посланником, а затем дадим вам ответ. Вы часто посещаете кардинала Пассионеи?

— Я был у него три раза. Он подарил мне написанное им надгробное слово принцу Евгению, и я, в знак признательности, послал ему том Пандектов.

— Он уже получил этот том?

— Я полагаю, что получил, ваше святейшество! — Ну, коли получил, то пришлет вам деньги с Винкельманом.

— Это значило бы поступать со мною, как с букинистом; я не возьму с него платы за мой подарок.

— Так он вам пришлет обратно ваши Пандекты, можете быть уверены, мы его знаем!

— Если его преосвященство вернет мне Пандекты, то я ему верну его надгробное слово.

Папу так распотешила эта выходка, что он принялся хохотать, держась за бока. Он выразил желание знать конец этой истории с книгами, вновь благословил Казанову и отпустил его.

И вышло именно так, как предсказывал папа. В тот же день к Казанове пришел секретарь кардинала Пассионеи, Винкельман, и принес деньги за Пандекты, от которых он остался в восторге. Экземпляр был целый, свежий, лучше сохранявшегося в библиотеке Ватикана. Казанова отказался от платы, а Винкельман тотчас его предупредил, что кардинал пришлет книгу обратно. Так они и обменялись вновь своими подарками. Казанова получил обратно свои Пандекты, а Пассионеи — надгробное слово.

Через день после этого Казанова имел новое свидание с папою.

— Венецианский посланник, — возвестил папа, — сказал нам, что коли вы желаете вернуться в ваше отечество, то должны представиться секретарю Верховного суда.

— Ваше святейшество, я готов на этот шаг, если вы соблаговолите дать мне рекомендательное письмо, написанное вашею собственною рукою. Без этой мощной защиты я не рискну подвергнуть себя опасности нового заточения в такое место, откуда я вырвался только благодаря чуду промысла Божьего.

Потом папа сказал ему, что о развязке истории с книгами ему уже известно.

— Признайтесь, — добавил папа, — что вы потешили вашу гордость в этом деле.

— Да, но принизив гордость еще большую, чем моя. Папа развеселился от такого ответа, а Казанова, преклонив колено, просил у папы позволения пожертвовать свои Пандекты в библиотеку Ватикана. Папа своим благословением молча изъявил согласие на принятие этого дара; потом, отпуская Казанову, он сказал ему:

— Мы доставим вам знаки нашего особенного благоволения.

Эти знаки, которых Казанова с нетерпением ожидал, не зная, в чем они будут состоять, оказались золотым крестом ордена Шпоры и дипломом на звание «апостолического протонотариуса extra urbem». Казанова был чрезвычайно польщен папским знаком отличия; он в то время не знал, что все, получавшие этот крест (чаще всего дипломаты), обыкновенно передавали его своей прислуге.

Перед отъездом из Рима Казанова еще раз видел папу. В этот день было какое-то зрелище, на которое собрался весь Рим. Папа с удивлением спросил Казанову, отчего он не пошел туда, куда все так жадно устремлялись. Казанова ответил, что хотя он большой любитель удовольствий, но оставил себе удовольствие наиболее ценное для каждого христианина: засвидетельствовать свое почтение наместнику Христову. Папа был видимо польщен этою любезностью. Он целый час беседовал с Казановою, потом, благословляя его на прощанье, сказал ему:

— Любезное чадо наше, обратитесь к Господу, милость которого сильнее моих молитв.

Эти слова служили как бы ответом на повторенную Казановою просьбу насчет предстательства о возвращении его в отечество. Видно было, что папа не очень-то рассчитывает в такого рода делах на свое апостольское влияние.

На обратном пути из Рима Казанова проезжал через Флоренцию и вздумал, невзирая на свое недавнее изгнание из этого города, остановиться в нем, чтобы повидаться со знакомыми. Губернатор узнал о его прибытии и потребовал его к себе для объяснений, но Казанова тотчас уехал в Болонью.

Казанова мимоходом сообщает любопытные замечания об этом городе. В Италии найдется немало городов, где можно пользоваться такими же разнообразными удовольствиями, как в Болонье, но нигде в другом месте эти удовольствия не достаются так легко и не обходятся так дешево. Жизнь там дешева, город опрятный, дома хорошей постройки, на улицах много тени. Но в городе есть одна язва, весьма мучительная для приезжего, — это чесотка. Ее считают местною болезнью и приписывают происхождение воде, вину, воздуху, кому как вздумается. Сами болонцы привыкли к этому отвратительному недугу и любят почесываться; дамы даже кокетничают этим движением ручек, стараясь придавать ему особую грацию.

Из Болоньи Казанова пробрался в Модену. На другой же день явился посланный от губернатора, который рекомендовал Казанове немедленно продолжать свой путь, отнюдь не заживаясь в городе.

Из расспросов у хозяина гостиницы Казанова узнал, что к нему приходил простой городовой (сбир). Казанова обиделся. Неужели губернатор столь мало вежлив, что решается посылать со своими приказами к благородным путешественникам простых будочников? Далее оказалось, что городовой был прислан не губернатором, а bargello, т. е. начальником отряда сбиров. Казанова еще больше обиделся. Этот bargello знал о том, что Казанова бежал из тюрьмы, и, ревнуя о благочинии города, решил удалить из него такого сеятеля соблазна и бунта. Так или иначе, надо было уезжать. Между тем, узнав о затруднении Казановы, к нему заявился какой-то мужчина весьма дюжего сложения и решительного вида. Это был не кто иной, как наемный убийца, bravo. Он предложил Казанове укокошить bargello за весьма сходную плату — 50 цехинов.