Знаменитые авантюристы XVIII века - Коллектив авторов - Страница 46

— Что я ни делал, как ни хлопотал, — говорил адвокат, — все это ни к чему не повело. Против вас выступает какая-то стакнувшаяся клика, очевидно, заручившаяся поддержкою свыше, так что о правильном правосудии в вашем деле нечего и думать. Я спешил предупредить вас об этом. Постарайтесь во что бы то ни стало покончить дело с этими мошенниками полюбовно, иначе вы погибли. Судопроизводство будет только для виду; вы иностранец и с вами церемониться не станут. Я знаю, что они подстроили свидетелей, которые покажут, что знают вас за профессионального игрока, что вы сами заманили офицеров к вашим соотечественницам, известным публичным женщинам, что никто вас ничем не опаивал, что никто не крал у вас часов и табакерки и что эти вещи, наверное, найдутся у вас при обыске, которого вы должны ожидать с часу на час. К вам придут, перероют ваши чемоданы, шкатулки, вывернут ваши карманы. Все ваши вещи отнимут и продадут с аукциона. Если вырученной суммы хватит на уплату вашего долга, то это еще слава Богу; если же не хватит, вас самих заберут в солдаты. Они уже и теперь посмеиваются и поздравляют герцога с приобретением такого рослого и видного солдата.

Казанова буквально окаменел при этом известии; он не заметил даже, как вышел от него адвокат. Его точно клещами сжала одна неотвязная мысль: он, Казанова — солдат, пушечное мясо вюртембергского герцога, известнейшего торговца этим товаром, всеевропейского поставщика живого мяса! Нет, этому не бывать! Надо что-нибудь придумать, надо хоть, по крайней мере, и прежде всего, выиграть время.

Казанова тотчас придумал план, чтобы оттянуть время. Он написал два письма: одно из них к офицеру, его главному кредитору, с просьбою пожаловать для переговоров, а другое — к полицеймейстеру с просьбою прислать к нему оценщика его вещей. В этом последнем письме Казанова не поскупился приукрасить главу герцогской полиции самыми пышными титулами, взывал к его великодушию, говорил, что на него вся надежда и т. д. Оба письма тотчас возымели действие. Прежде всего пришел офицер, Казанова принял его в постели; его трепала лихорадка. Офицер тотчас ударился в чувствительность, жалел, ахал, он сообщил Казанове, что уже виделся с полицеймейстером и знает, что Казанова писал тому.

— Это самое благоразумное, что вы могли предпринять, — говорил он. — Лучше всего нам покончить дело миром. Мы можем все это сейчас же и порешить; я имею полномочия от своих друзей.

Но Казанова начал умолять его, чтобы он уважил его единственную усерднейшую просьбу явиться для переговоров всем вместе. Офицер отвечал, что это можно, но что из-за этого придется отложить переговоры, так как офицеры дежурят поочередно и раньше как через четыре дня не будут свободны все сразу. Казанова чуть не подпрыгнул от радости. Ему этого и надо было. Четыре дня! Да в это время мало ли что можно придумать и предпринять.

После офицера явился очень благообразный господин, хорошо говоривший по-итальянски. Это был оценщик, присланный полицеймейстером. С этим дело отлично уладилось. Казанова пообещал ему в награду за усердие 50 луидоров, и оценщик взялся все так подстроить, что офицеры удовлетворятся половиною всей суммы. Казанова дал ему небольшой задаток, и они расстались приятелями.

Дело теперь выяснилось. У Казановы были впереди четыре дня. Надо было воспользоваться этим временем и бежать. Процедура бегства его ни малейшим образом не затрудняла. Бежал же он из «свинчатки», и то было действительно трудно, даже, по-видимому, невозможно. А какое может быть затруднение при бегстве из гостиницы, особенно при пособии преданных друзей и слуги!

Однако все же надо было хорошенько обдумать предприятие. Он был в гостинице под домашним арестом. Его номер состоял из двух комнат: чистой, где он сам помещался, и передней, где помещался его лакей, а со времени ареста — и солдат-часовой. Этот последний дежурил весь день, а когда Казанова ложился спать, он запирал дверь на ключ, а сам уходил; утром же опять являлся. Казанова тотчас обдумал план своего бегства, который удался ему без всякого затруднения. Но прежде всего он созвал своих друзей и просил у них совета, как поступить со своими вещами. Надо было забрать все с собою, кроме кареты, которая, разумеется, останется в жертву кредиторам.

С вещами сейчас же придумали, как быть. Друзья Казановы захватили их с собою и вынесли. После еще приходили не один раз и каждый раз понемногу выносили то одно, то другое. Таким образом, в течение двух дней все вещи Казановы были перенесены в дом его приятельницы-актрисы, жившей около самого городского рва. Его чемоданы и шкатулки, конечно, должны были остаться в номере. Равным образом оставался в гостинице и его слуга, которому не угрожало серьезной ответственности и который должен был потом присоединиться к Казанове в условном месте.

Бегство состоялось ночью. Вот как распорядился при этом Казанова, разумеется, заранее условившись во всем со своим верным слугою. Казанова при наступлении ночи сделал вид, что укладывается спать; сам же держался наготове, одетый и готовый выйти в удобный, заранее обдуманный и подготовленный момент. Постель была изготовлена как следует, на подушке Казанова приладил свой парик и уложил одеяло так, чтобы в случае, если часовой вздумал бы заглянуть к своему узнику, то увидел бы, что на кровати кто-то спит. Когда Казанова по предложению солдата-часового уже улегся, тот собрался было уходить, но слуга Казановы предложил ему распить бутылочку. Солдат охотно принял приглашение; Казанова и раньше всегда угощал его. И вот в то время, как они бражничали, слуга Казановы начал снимать со свечки нагар и нечаянно потушил ее! Спичек не было, надо было выйти чуть ли не в кухню, чтобы добыть огня; передняя в это время оставалась в потемках. Вот на этот-то момент и рассчитывал Казанова. Пока ходили за огнем, он преспокойно вышел из номера, прошмыгнул в выходную дверь и направился к своей приятельнице-актрисе, где его ожидали, давно уже все подготовив для его дальнейшего путешествия. Все его вещи были тщательно уложены в чемоданы, а чемоданы положены в карету, которая ждала в 400 шагах от дома, у кабачка, расположенного за городским валом и рвом. Казанова наскоро распрощался со своими друзьями. Как уже сказано, дом его приятельницы находился у самого городского вала. С этой стороны Казанова и вышел из дому. Но дверей тут не было, и его спустили по веревке через окно. На дне рва, стоя в грязи по колено, его ждал один из приятелей; он принял беглеца в свои объятия и провел его к кабачку, где ждала карета. В карете сидел верный слуга этого же приятеля, а ямщик зашел в кабачок и выпивал там в ожидании отъезда. Казанова сел в карету на место этого лакея, а тот удалился вслед за своим барином. Он сидел и ждал минуты две-три. Наконец раздался голос ямщика, спрашивавшего, когда же, мол, мы тронемся в путь.

— Садись на козлы и валяй во весь дух прямо в Тюбинген, не переменяя коней в Вильденбрухе, — скомандовал ему Казанова.

Ямщик очень удивился и с любопытством заглянул в экипаж. Что за чудо? Раньше был в экипаже совсем другой человек, другого вида, с другим голосом. Ямщик громко высказал свое недоумение. Казанова расхохотался ему в ответ.

— Ты совсем пьян, дружище! — сказал он ему с хохотом! — Ну садись, садись, вот, на тебе на водку, да поезжай живо!

И он сунул ямщику в руку весьма крупную мзду, которая сразу рассеяла у мужика все недоумения. Карета понеслась во всю прыть. К рассвету Казанова был в Фюрстенберге, за пределами Вюртемберга, в полной безопасности.

Через три дня явился, наконец, и его верный испанец, Ледюк. Он прежде всего со страхом сообщил Казанове, что офицеры беснуются, что все знают, где находится Казанова, и что его тут непременно убьют, если он не бежит тотчас же.

— Ну, ну, трус! — прервал его Казанова. — Успокойся и расскажи лучше, что там у вас произошло после моего отъезда.

Ледюк отдал барину подробный отчет обо всем. Когда Казанова выскользнул из комнаты, Ледюк с часовым снова зажгли свечу и стали допивать бутылку. Потом Ледюк сказал солдату, что барин улегся и спит. Часовой запер дверь на ключ, даже и не заглянув в комнату, распростился с Ледюком и ушел. Наутро солдат был на своем посту в девять часов утра. Ледюк сказал ему, что барин еще спит. Через час пришли и трое офицеров для окончательных переговоров. Ледюк и им сказал то же самое: спит еще. Офицеры приказали Ледюку, чтобы он известил их, когда Казанова встанет. В 12 часов они снова явились. «Спит?» — «Все еще спит!». Но на этот раз офицеры ничему не вняли и приказали часовому отворить дверь. На подушке, как уже сказано, был положен парик, а сверх парика одет ночной колпак. Надо полагать, что подделка была сделана очень искусно, потому что офицеры вдались в обман даже при дневном свете. Они приняли парик Казановы за самого Казанову, подошли к нему, вежливо раскланялись, спросили о здоровье. Но парик безмолвствовал на их любезности. Один из офицеров, полагая, что Казанова все еще спит, решился тронуть его за плечо; одеяло тотчас провалилось под рукою, а парик с колпаком покатился на пол! Ледюк не мог сдержать хохота и закатился во все горло.