Фронтовые будни артиллериста. С гаубицей от Сожа до Эльбы. 1941–1945 - Стопалов Сергей Григорьевич - Страница 7

Для некоторых моих друзей это был последний мирный вечер в их жизни.

В пехотном полку

Добровольцы. Первые бои

В первые дни войны в военкомате царило столпотворение. Мужики с повестками в руках толпились у дверей кабинетов. Другие, а их было большинство, ходили по коридорам и искали, к кому следует обратиться со своими вопросами. Они пришли сами и пытались понять, с кем разговаривать и что делать. Среди этой толчеи были и мы – мальчишки, не достигшие призывного возраста, но рвущиеся на фронт. С нами никто не хотел разговаривать, но мы настырно лезли во все двери. Только через несколько часов мне удалось добраться до стола, стоявшего во дворе военкомата, где какая-то женщина записывала фамилии и адреса людей в группы, формируемые для строительства укреплений. Записала и меня.

Дома к этой идее отнеслись настороженно, но, поскольку никто толком ничего не знал, а о приближении немцев к Москве и не думали, серьезных возражений не последовало. Однако через пару дней пришла повестка: «Явиться с вещами для отправки к месту назначения…» Строгий тон, да еще «с вещами», оказался неожиданным. Бабушка плакала, а соседки сочувственно вздыхали. Но я с небольшим заплечным мешком, заполненным пирожками и другой едой, собранной всей квартирой, явился в нужное время на сборный пункт. А уже на следующий день бодро шагал по улицам райцентра Витебской области со смешным названием Городок.

Нас разместили у местных жителей, и началось тягостное ожидание. Между тем с фронта приходили тревожные вести. Ходили слухи, что немцы взяли Минск, а от него до Городка менее 200 километров. Над головами постоянно летали немецкие самолеты. На город дважды бросали зажигательные бомбы. Напряжение возрастало.

Наконец прибежал посыльный и передал команду немедленно явиться к райкому партии. На площади уже собралось человек двести. Из здания вышел старший лейтенант, окинул всех взглядом и без всякого вступления объявил:

– Положение изменилось. Немцы прорвали фронт и движутся на восток. Вы все являетесь добровольцами. Возьмите свои вещи и во дворе райкома получите оружие.

Ни вопросов, ни возражений не последовало, и часа через полтора наш отряд вместе с небольшим обозом, состоящим из десятка подвод, груженных разным имуществом, тронулся в путь. Это были первые шаги навстречу военной судьбе.

Много лет спустя, вспоминая те дни и своих товарищей, я как-то задумался, не пожалел ли кто-нибудь из них о том, что стал добровольцем. Ведь некоторые вообще не подлежали призыву, а другие (молодые ребята) должны были быть мобилизованы лишь через один-два года. Прямого ответа на этот вопрос не было. Конечно же иногда становилось страшно и хотелось избежать опасности, но все это было не то. А вот разговоров о том, что кто-либо с сожалением оценил свой поступок, я так и не смог вспомнить. С детства внушенный нам патриотизм успешно проходил проверку на прочность.

В начале войны моторизованных стрелковых частей и автомобилей, перевозящих солдат, было совсем мало. Так что основная часть нашей пехоты шла пешим маршем. А еще нередко нужно было помогать лошадям из обоза, преодолевать болотистые низины, вытаскивать из грязи забуксовавшие машины и даже перекатывать по бездорожью тяжелые пушки.

За первые три месяца мы прошагали более 600 километров. Иногда за день преодолевали до 60–70 километров. Бывало, шли сутками почти без отдыха. Особенно тяжело было ночью – люди буквально засыпали на ходу, и, когда идущий впереди останавливался, следующие сзади налетали на него. Если же поблизости двигался обоз, большой удачей считалось держаться за телегу. Можно было не смотреть под ноги, и уж тогда-то точно удавалось поспать на ходу.

На другой день после выхода из Городка отряд добровольцев объединили с пехотным полком, сформированным из красноармейцев, рассеянных при отступлении. Прямо на лесной поляне наш отряд, теперь уже батальон, разделили на роты и взводы. Потом назначили командиров, всех постригли под машинку, выдали обмундирование: хлопчатобумажные брюки, гимнастерку, шинель, ремень, пилотку, ботинки с портянками и обмотками. Переодетых и стриженых солдат снова выстроили по ротам, но теперь уже для принятия присяги.

Больше всего меня обрадовала обувка, так как мои парусиновые туфли были не новыми и оставляли желать лучшего. Пришлось, правда, учиться наматывать портянки. А вот обмотки сначала не понравились. Полоски трикотажного материала шириной 10 сантиметров и длиной около метра с завязками над икрами делали ноги какими-то тонкими и неэстетичными. Но уже вскоре стало ясно, что при ходьбе по грязи и даже лужам ноги почти всегда оставались сухими. Да и обувь эта была значительно легче кирзовых сапог, что для пехотинцев имело большое значение.

Еще одна вещь поначалу серьезно осложняла жизнь. При получении оружия мне досталась самозарядная винтовка Токарева – СВТ, делающая десять выстрелов без перезарядки. Сначала это понравилось, но уже очень скоро стали ясны ее недостатки: повышенная чувствительность к малейшей грязи. Чистить винтовку приходилось иногда по нескольку раз в день, а во время боя это было очень некстати. Так я и тащил эту дуру, пока не обзавелся обычной трехлинейкой Мосина образца 1891 года.

Рассказывая о пехотинцах, нельзя обойти молчанием вещи, которые им приходилось постоянно носить на своих плечах. Это вещмешок, в котором обычно находились небольшой кусок мыла, полотенце, бритва (чаще всего опасная), нож, тетрадка для писем и прочая мелочь. Некоторые из добровольцев, кроме того, несли свои гражданские вещи: брюки, куртку или пиджак, а иногда и пару нижнего белья. И конечно же в вещмешке всегда имелось место для сухого пайка и других продуктов, а также для кружки и котелка, привязанных тесемками или мягкой проволокой. Но наиболее тяжелыми предметами, от которых нельзя было избавиться, были шинель, свернутая в скатку, винтовка с комплектом патронов и саперная лопатка. Общий вес имущества, которое пехотинцу приходилось нести, составлял от 10 до 15 килограммов. При небольших переходах такая ноша не казалась тяжелой, а вот нести ее целый день, без отдыха, было нелегко. Но пехотинцы не жаловались, особенно если знали, что в вещмешке лежат банка мясных консервов, полбуханки хлеба и несколько кусков сахара. С таким грузом можно было идти хоть куда.

Подавляющее число людей, не служивших в армии, лишь приблизительно представляли себе шинель как одежду солдата. Между тем она широко применялась и для других целей: на ней спали, ею укрывались, а при необходимости использовали в качестве носилок при переносе раненых. Летом шинель складывали особым способом в скатку, которую даже в жаркое время носили на себе. Нередко и в атаку шли со скаткой через плечо, так как оставить ее часто было негде.

В начале войны рядовым пехотинцам плащ-палаток не выдавали, и во время дождя шинель, защищая от влаги, намокала и становилась тяжелой. А для ее сушки нужен был хороший костер и много времени. Но того и другого не было, и солдаты частенько подолгу были мокрыми.

После формирования батальон двинулся дальше, и уже на следующий день солдаты услышали отдаленный гул артиллерии.

Мое первое боевое задание практически не было связано со стрельбой. Батальон остановился на ночь в населенном пункте возле железнодорожной станции. Местные жители говорили, что накануне видели на проходящем невдалеке шоссе несколько мотоциклистов, которыми могли быть немцы. Командир батальона принял решение на ночь выставить боевое охранение вокруг поселка и станции. Меня вместе с моим товарищем Сашей Никульшиным назначили охранять пакгауз, в котором хранилась сельскохозяйственная техника. Я получил задание ходить вдоль этого объекта со стороны железнодорожных путей, а Саша – со стороны поселка. При этом каждый из нас должен был осторожно подходить к углу склада и поворачивать назад только после того, как увидит напарника. В случае появления посторонних или возникновения других непредвиденных событий надо было подать сигнал выстрелом в воздух и при необходимости спрятаться в заранее намеченное место.