Укок. Битва Трех Царевен - Резун Игорь - Страница 41

— Спасибо! — звонко отозвалась Элеонора, выходя из воды на ступени. — Мне домой!

— А вы?!

— Нам далеко. Туда ваша яхта не плавает.

— Это говно плавает, — простодушно и искренне оскорбился парень. — А мы, речники, ходим. Правильно, Макарыч? Слышь, Макарыч, доставим девок до Советского, а?

— Доставим!

— Давай, девки, сюда! У нас и гармония есть!

Из нижней каюты показалась вторая такая лохматая голова, только увенчанная морской фуражкой с крабом, светящимся даже в темноте, и буйными бакенбардами, закрывавшими пол-лица. Макарыч что-то жевал.

— Доставим, — подтвердил он голосом мультипликационного пирата, — завсегда.

Ирка растерянно оглянулась на Элеонору.

— А инструмент? Мы его тут брали, в досуговом…

— Давайте, я занесу! — просто проговорила та, сделала шаг снова вниз и подхватила меха. — Мне все равно по пути!

— Он тяжелый, осторожно.

— А все равно я без каблуков. Счастливо, девчонки!

Парень, работая мотором катера на малых оборотах, уже табанил к каменному выступу-площадке и готовился скинуть туда легкие дюралевые сходни. Ирка обернулась к Людочке.

— Видала? — с горящими глазами проговорила она. — Ты даже не представляешь, сколько ты сегодня себе насиморонила! Ты теперь поплывешь не ПО, а ПРОТИВ ТЕЧЕНИЯ! Чуешь, мать?

Людочке оставалось только кивнуть. На ее глазах высыхали в тепле этого вечера первые слезы.

Утро началось с чувства острого, охватившего, как вода проруби, страха: проспала! Девять утра! С полминуты Людочка лежала в кровати, цепенея и разглядывая старенькие часы на стене, с парусником, а потом рассмеялась. Бог ты мой, она же на больничном! Никуда не надо идти, никуда не надо бежать, полы помоют и без нее. Вот только Мумиешке она не скажет радостно: «Утро доброе, Мумиешка!» — не увидит ее коричневой склоненной головы, совсем не страшной: просто человеческий черепок, и все!

Потом она уже не торопилась: встала, постояла у окна комнаты, прижимаясь коленями к холодной батарее и улыбаясь. Окно общаги выходило на сосновый лес. Это был край Академгородка, закраина его, где начиналась сущая тайга с комарами коровьих размеров и тягучим, словно застывшим в воздухе запахом смолы. В этой тайге прятались домики дачных кооперативов, далее расстилался Ботанический сад и золотился хорошо видный отсюда крест на деревянном куполе церкви Всех Святых, в Российской Земле Воссиявших — первого храма в центре научного атеизма.

Потом Людочка спустилась на вахту, непривычно пройдя тихими коридорами общаги. Обычно она покидала ее со всеми вместе, в сутолоке, среди аромата жареной картошки, раздававшегося из открытых дверей. Она сняла трубку телефона-автомата, набрала номер Ирки.

Та тоже что-то жарила: в трубке явственно слышались клокотание раскаленного масла на сковородке, звон посуды и тупые удары ножа о разделочную доску. Плюс ко всему кто-то ревел нарочито горько, а Ирка периодически выкрикивала: «Я тебе щас задницу надеру! Слезь оттуда! Слезь, кому говорю!!!»

— Да! — гаркнула она в трубку.

— Привет! — жизнерадостно поздоровалась девушка. — Ты что делаешь?

На это Ирка исчерпывающе ответила:

— Болею.

— То есть?

— Ну, болею. После вчерашнего… И суп варю. А, шайтан, я тебе щас! Уйди отсюда!

— А что, голова, что ли, болит? — поразилась Людочка.

— Не то слово.

— Странно. А у меня просто чудесно все. И не болит ничего!

— А чего странного? Мы на тебя симоронили, а не на меня. Вот у тебя и не болит, а у меня… Ой, блин! Положи ножик! Положи, кому говорю, голову оторву сейчас!

— Ну, ты выпила, наверно, вчера… лишнего немного. На корабле, — предположила Людочка.

— Я?! А ты?

— А я не пила.

— Ну, ты даешь, мать! А кто спирта почти неразведенного полстакана хватанул? Так, что Макарыч аж глазами фуражку приподнял!

— Ой… а я не помню! Ничего! Господи, а что мы там делали?

— Мы? Ничего страшного. Особенно если учесть, что могли бы наделать две молодые, сексуальные, веселые и недоеб… А вот я кому-то щас! По заднице!!! Вот тебе! Вот!!! И не ори! Сам виноват! Слезь с холодильника щас же! Вот, учитывая, что мы могли бы наделать в каюте у двух здоровых, крепких моряков, то не переживай — детский лепет.

— Я, наверно, нехорошо себя вела, да?

— Сущий ангел. Только купались нагишом, а потом ты самбу танцевала в мокрой тельняшке этого… Как же его? Матроса, одним словом.

— Я? Какой кошмар! — ужаснулась Людочка.

— Ну не в коктейльном же платье ее танцевать! А тельник он тебе подарил. На память. Он вообще тебя на руках носил.

— Может, это и есть…

— Забудь! — коротко отозвалась подруга и смачно перерубила там, на том конце провода, какой-то мясной хрящ. — Не формат. Принц еще в пути, не переживай. Проснись и пой… Уже проснулась? Вот, давай за «полочку», быстро.

— Мне надо туфли в мастерскую отнести, — обиженно напомнила девушка, — которые ты мне поломала!

— Симорон требует жертв, — философски заметил Ирка, — в первую очередь тех, что позволяют нам расстаться с ПКМ-культурой. Хороша бы ты была вчера в этих дурацких тупорылых босоножках! Так! Уйдите все с кухни! Быстр-а!

— Ладно, Ириш, я потом позвоню. Доваривай суп.

— Давай, мать, до скорого. Не вешай носа!

— Ага. Пока!

Людочка положила трубку на рычаг, осторожно, как хрустальную, и пошла к себе на этаж, по дороге еще раз осмысливая услышанное и тихонько ойкая про себя. Купались нагишом, и ее не изнасиловали? И все это было мило и весело? Да неужели мир, во всевозможных ужасах которого она была уверена еще с детства, изменился? И кольцо витавшей над ней кармы разомкнулось?! Не может быть.

В комнате она сварила себе на плитке чашку кофе, села на кровать, поджав колени под подбородок и упершись пятками в холодное ребро панцирной конструкции. Посидела так, размышляя. И поняла, что отныне, по крайней мере, на ближайшие две недели, столкнулась со страшной, неразрешимой проблемой: что надеть?

Если бы она сегодня спешила на работу, на промывку четвертого этажа, она бы влезла в зеленое платье, висевшее на плечиках в углу. Да, не зря где-то написано, что зеленый — цвет рухнувших надежд… Надеть это платье сейчас означало испортить себе настроение на целый день. Идти к сапожнику по Городку в «коктейльном платье», висевшем на спинке стула изящной тряпочкой, тоже было как-то бестолково. Что же делать?