Укок. Битва Трех Царевен - Резун Игорь - Страница 22

Несколько человек неуверенно крутили в руках трубки. Но им так и не пришлось их раскурить. Да это и к лучшему, так как каждый второй наверняка обнаружил бы слабое знание этого хитрого инструмента наслаждения, таскаемого многими в карманах сейчас только ради пафоса и значительности. Курчавый администратор появился за Дакотой с дымящейся трубкой в руке, огромной, как кавказский рог для вина, уже дымящей тихонько, и с поклоном передал ее крайнему слушателю. Тот сунул трубку в рот, сделал затяжку и с трудом удержался, чтобы не поперхнуться. Администратор тут же мудро передал трубку другому, показав пальцем: «Только одна затяжка».

— Это что? — забеспокоился Андрей.

Девушка втянула носом воздух. В высушенной солнцем башне он уже давно не пах ничем, кроме пыли, и поэтому любой новый аромат был бы очень легко узнаваем. Юлька еще раз протестировала атмосферу своим обостренным и хорошо знающим ДРУГИЕ запахи обонянием и удивленно проговорила:

— Если там и травка, то в таких микроскопических количествах… Плодами какими-то пахнет. Как в супермаркете, где всякие киви да манго!

— Вообще, — наклонился к ее уху Андрей, — это все страшно вредно, знаешь? На бетоне холодном босиком тебе, кстати, вообще нельзя! Курим это все… А мне что делать? Я же не курю!

— Выкуришь одну затяжку, не развалишься!

Она еще что-то хотела сказать, но тут Дакота заиграл. Мощно заиграл, выдав сильный мотив, который сразу, как порыв ветра, погасил все шепотки и разговоры.

Это не было песней, к которой привыкли многие. Не было эпатажных текстов, столь милых сердцу некоторых товарищей. А любители музыкальных упражнений не могли обсуждать виртуозность гитарного лада. В ткань звука неожиданно вплелся сначала шорох, потом клекот, потом новый звук, напоминающий посвист ветра в безлюдной степи. И далеко-далеко от этих красных песков, от этого каменного столба завыл волк. Этот звук закрутился, затанцевал в узком цилиндрическом пространстве и, возносясь вверх, падал на головы слушателей водопадом, обжигающим дождем. Андрей прикрыл глаза. Впрочем, то же самое совершенно инстинктивно сделали почти все.

А Юлька просто отключилась. У нее родилась знакомая боль в самой срединной точке тела — но она была уже не режущей, а скорее похожей на сладкую немоту, сравнимую с ощущением запретной ласки, — и потекла вверх по телу. Юлька была уже не тут, в недостроенном доме посреди шумного и пробензиненного города.

Она стояла у подножия высокой скалы. Скала поднималась вверх отвесно, она была, как эта башня, почти круглая, но ощерившаяся уступами и обломами по каждой своей стороне. Где-то рядом водный поток, обгладывая камни, шумел и урчал в водоворотах. Выл в ночной тишине волк, и сверху сыпался мелкий дождь. Но дождь попадал лишь на непокрытую голову девушки, и она поняла, что череп ее выбрит до полной гладкости, до самых корешков волос, и оттого так чувствителен: каждая капля будто проникала прямо в мозг, щекоча его.

Она была совершенно нага, но голое тело покрывал какой-то плащ из грубой шерсти, скрепленный на животе застежкой странной формы. Застежка эта слегка давила на живот, отчего-то увеличившийся, выпирающий вперед яйцом. Но она не чувствовала знакомой всем беременным тяжести и дурноты. Напротив, сжатая, скрученная, как часовая пружина, натянутая каждой жилкой голого тела, она стояла на первых ступенях лестницы, которая уходила вверх по извивам скалы, окутывала темнотой, угрожала смертью на каждой своей площадке. Голые подошвы прилипли к каменным ступеням, но те не были холодны — наоборот, горячи. Они давали ощутить кожей стопы каждую трещинку и пяткой — каждый камешек.

Ее путь — наверх. Оставляя внизу шум потока и свист ветра, она поднималась по ступеням. И только капли дождя, разбивающиеся о воспаленный череп, и волчий вой сопровождали ее вверх, не отставая.

Что это? Где она? Что делает? Смутное ощущение металось где-то в уголке, прижатое раздувшимся пузырем ирреальности, как будто стиснутой толпой злого, в час пик, вагона метро, и не могло ничего сообщить, ничего подсказать. Только заунывный, тоскующий вой волка, только легкий шорох каменной крошки, сдуваемой со ступенек, только треск скал, лопающихся от ночного холода. Ее босые ноги, как тончайший детектор, ощупывали эти ступени. И хотя ничего вокруг не было видно, девушка понимала: после многолетнего перерыва она первая поднимается по этой лестнице, до нее ничья нога не касалась ступеней, не тревожила узор песка, нанесенного сюда ветром.

Ее губ что-то коснулось: это сосед слева передал трубку. Совершенно автоматически девушка сделала свою затяжку. Да, не травка, а какой-то табак — благоуханный, может, чуть и разбавленный чем-то дурманящим. Но во сне, в котором путешествовала ее душа, этот аромат растворился в другом запахе — давно не мытого потного тела, лука и мяса.

Андрей, сидящий рядом и не погрузившийся в этот странный сон, тоже причастился от трубки. Он видел лишь Дакоту. Горловик запрокидывал голову, его пение ребристо трепетало в воздухе, похожее на рисунок-заставку стандартного Winamp, зашитого в Windows XP, — то распускающийся, то закрывающийся цветок из цветовых пятен. Это было приятное, завораживающее ощущение — никогда в жизни он не слышал ничего подобного…

А между тем Юля, невидимая в ночи, поднималась наверх к первой площадке и уже знала, какая опасность ее там ждет. Вот фигура, неразличимая во мраке, — страж первой площадки — надвинулась на нее и метнулась с кривым кинжалом в руке — смерть неминуема. Осознание этого, тоже встроенное в оболочку сна, подсказало… Юля сдернула застежку. С некоторым изумлением она увидела, как ее выпуклый живот (действительно, как у беременной, но в отличие от нормальной женщины она не прятала эту часть тела, с вывороченным наружу некрасивым пупком, поддавливаемым изнутри плодом) выдвинулся вперед навстречу клинку.

И он ударился в живот, звеня. Вернее, сначала зазвенел, потом изогнулся, и сталь, выкованная у самых лучших и искусных исфаханских оружейных мастеров, изумленно скрипнула, сраженная тем, что не смогла пробить тонкую ткань материнского мяса, а потом и вовсе звонко вскрикнула и сломалась. А девушка в темноте, сопровождаемой волчьим аккомпанементом, вытянула вперед руку — тонкую, синевато мерцающую в ночи. Этой рукой она взяла противника за мягкое, куском воска разломавшееся в ее ладони горло, легко подняла и толкнула вбок. С площадки. Он полетел вниз, в темень. Его раздавленное, превращенное в месиво хрящей горло не смогло издать ни единого звука. Лишь смачно ударилось о выступы скал тело, и негромко, как гнилой орех, раскололся череп. Там, во мраке…

Тревога. Тревога в крепости. Дозорные зашевелились. А на самой вершине, в глинобитной хижине, на тончайшем персидском ковре, мгновенно сел, проснувшись, седой старик с узкими, точно прорезанными клинком глазами на желтом морщинистом лице, с большими, набрякшими мешками под ними.

Тревога! В Аламуте враг… тревога!

— Что с тобой, Юлька, что?

Он тормошил ее, как тогда, на скамейке в сквере. Но Юля на этот раз вышла из забытья без боли и страдания, с неясным ощущением правоты, умиротворения и выполненной задачи. Ее губы осветила улыбка, она обвила шею Андрея руками, поцеловала в щеку.

— Ничего… все хорошо, лапка!

Дакота заканчивал. Уходил, терялся в звуке вой, только ветер и вода, только шуршание песка. Кто-то среди сидящих тихонько, боясь быть обнаруженным, всхлипывал…

Концерт длился несколько часов. Дакота прерывал песни короткими притчами, рассказывая о Кветцалькоатле и его братьях — глупом, но добром Витцлипутцли и умном, но жестоком Гуицтлипохтли. Это было очень интересно: аудитория внимала беззвучно. Индеец спел горловые композиции «Туман», «Снег» «Прозрение», «Раб», «Жертва Солнцу» и загадочное «Йиаллокунунду», обозначающее, как он сказал, на языке гольдов Вечный Конец и Вечное Начало. А потом начал еще одну композицию, на этот раз почти поголовно погрузив слушателей в прострацию, и… исчез.