Женщина с глазами кошки - Полянская Алла - Страница 60

— Ну, собственно говоря…

— Зря ты так. Думаешь, побегу доносить? А сестрица твоя разбитная. Это ж Нины дочь?

— А вы…

— Видел ее пару раз. Тамара-то жила до самой смерти в соседнем доме и умерла как раз за год до вашего отъезда. Что, не знала? Роза не хотела, чтобы ты нервничала. Она ее и хоронила. Летом дело было, тебя Роза на лето в село отправила, и тут такое… А Нина пропала раньше, тебя еще на свете не было. Я всю жизнь тут живу, так что девочку узнал. Тамара с Ниной похожи были, как близнецы, даром что два года разницы.

— А вы…

— Аркадий Петрович. Так меня зовут.

— Вы не беспокойтесь, мы заплатим за хлопоты…

— Я у тебя денег спрашивал? Вот паршивая девчонка, совсем мозги в своих америках растеряла! Не все деньгами меряется, забыла? Так меня учили, и меняться мне уже не с руки.

— Не хотела вас обидеть.

— Вишь, не хотела… Не годится так. Да садись ты, не стой столбом. На ногах-то, поди, едва держишься. И сестричка вся в синяках. Кто ж это вас обеих так?

— Да, знаете ли…

— Тори, иди, твоя очередь!

Керстин уже управилась, теперь сияет, как новая копейка, и мне хочется дать ей пинка. Совсем совести нет — мало того, что на горячем поймали, так теперь как ни в чем не бывало. И хозяин, смотрю, не против. Пойду от них, сумасшествие какое-то.

Я закрываюсь в ванной, достаю из сумки вещи. На дне постукивают гранаты. Ну, не пропадем. Где же мои Синчи, где Наташка? Мое сердце сжимается от мысли, что я могу их больше не увидеть. Моя вина!

Вода смывает с меня грязь, шампунь отлично пахнет, я хочу есть и спать, но беспокойство гложет меня.

— Тори, ты там что, утонула?

Вот неймется ей, не могла оставить меня в покое… Интересно, куда Бартон попрятала свои ножи? Я нехотя вылезаю из воды и надеваю чистую одежду. Постирать бы надо…

— Иди скорей, завтрак стынет.

Мне бы надо немного подумать. Что-то не сходится во всей этой истории, что-то не сходится… И я хочу понять, что именно — пока не стало слишком поздно.

Аркадий Петрович и Керстин уже общаются, как давние знакомые. Хозяин рассказывает историю своей жизни, и я ему не мешаю. Керстин хохочет, но ее глаза неотрывно следят за мной, а у меня не выходит из головы: что-то я пропустила.

— Тут он возьми и толкни меня. Не хотел, конечно, чтоб так, но я упал, а нога под гусеницу…

— И что? — Керстин словно и правда заинтересована.

— А ничего. Кто я, а кто он! Сказали — несчастный случай, дали инвалидность, выписали «Запорожец» да гараж построили. И того бы не получил, да сын начальника, что тут сделаешь… А вот и Вика. Садись, кушай.

— Спасибо.

— Смотрю я на тебя — и грустно мне. Что с тобой чужбина сделала! Какая девка была — заводила, сорвиголова — и словно угасла. Что они там с тобой сделали?

Никто ничего не сделал, я все себе сделала сама. Запретила себе чувствовать, окаменела внутри, чтобы не ощущать боли — от разлуки, от чужбины, от того, что везде лишняя, от того, что сделал Гарольд, от того, что мне пришлось увидеть столько смертей и жестокости… Теперь есть то, что есть. Но панцирь сломался, и мне снова больно жить.

— Ешь, Величко, на тебя смотреть страшно.

— На себя погляди. Еще одну табуретку возьми, на одной задница не помещается.

— У меня она, по крайней мере, есть.

— Есть — это мягко сказано!

Я молча проглатываю еду и иду спать. А почему Бартон не ложится? Двужильная она, что ли…

— Эй, поднимайся!

Видимо, только смерть разлучит меня с толстозадой сукой.

— Чего тебе?

— Скоро вечер. Давай, поднимайся, нам пора подумать, что делать дальше.

— У Аслана спросим.

— То же самое подумала, это единственная зацепка. Уже спросила о нем, знаю, где найти. Собирайся, поедем.

Мы молча причесываемся. Керстин уставшая, с синяками под глазами, но даже сейчас очень красивая, и опять мелькает мысль: она стоит Эрика. В моей внешности все сдержаннее, а ей досталось всего щедрой рукой — и золота в волосы, и синевы в глаза, и формы, из-за которых все киностудии перессорились бы. Мы похожи, но я не такая и недовольно разглядываю себя в зеркале. Надо в салон какой-нибудь пойти, что ли… Сейчас меня хватает только на то, чтобы мазать лицо кремом.

— Чего кривишься? — Керстин внимательно наблюдает за мной. — Ты красивая женщина, Тори. Если бы я погибла, Эрик мог бы быть твоим.

Спокойно, Вика, спокойно!

Хороший ответ получился. И голос не дрожит совсем.

— Он слишком парадный, чтобы носить его каждый день. Ввиду того, что есть Эд.

Но Бартон сейчас отвлекает мое внимание от чего-то важного. Ничего, оно уже на поверхности, и я скоро додумаюсь. Нутром чую, когда мне подсовывают кота в мешке.

— Так ты будешь с Эдом?

— Не знаю. Решу после того, как вернусь в джунгли.

— А что тебе в джунглях?

— Есть одно дело.

— Не хочешь рассказать?

— Нет.

Я мысленно усмехаюсь. Даже если бы, Бартон, я тебе доверяла, ты бы не поняла. Потому что не знаешь ужаса, притаившегося в Виль-Таэне, не говорила с Та-Иньи, которая была мертва задолго до начала нашей истории, не знаешь, как это, когда в тело входит страшная сила, которая умеет только одно — убивать. Да, ты все равно не поймешь, даже если я рассказала бы.

— Недавно наткнулась в нашем архиве на рукопись времен египетского Древнего Царства. — Керстин опустила ресницы, но я заметила ее взгляд, как-то уж слишком спокойный. — Нам иногда попадаются разные артефакты, которые учитываются и оседают на складе. Рукопись перевели и хранили в шкатулке, в которой она и попала к нам. Шкатулка была украшена изображением: три ягуара, два пятнистых и один черный, с трех сторон окружили какое-то жуткое существо, сидящее на постаменте, все три зверя — в прыжке. А рукопись содержала легенду или пророчество. Знаешь, какое?

— Скажешь — буду знать.

— Наш эксперт сказал, рукопись — одна из древнейших на Земле. В ней сказано, что было время, когда нашей Вселенной правила раса чудовищ, враждовавших с Солнцем. Когда-то они жили между мирами, в городе Лэнг, но потом между ними вспыхнула война. Проигравших изгнали, и те осели на разных планетах, на Земле тоже, где впали в анабиоз. А дальше примерно так: тот, кто спит на другой стороне Земли, за океаном, скоро проснется, построит храм и город, где будут жить те, кто станет ему поклоняться, приносить жертвы и давать силу. И он восстанет, разбудит остальных чудовищ — их именуют Древними, — и они поглотят Вселенную, чтобы набраться сил и вернуться в Лэнг.

— И что?

— А ничего. Я вспомнила об этом, потому что у тебя тоже ягуар на плече. Если верить легенде, остановить приведенный в ней неутешительный сценарий могут только дети Ра — Солнца, которое принадлежит Пятнистому Коту. Придут Избранные, разрушат храм Древнего на Земле и убьют его, загнав в небытие, через много-много солнц. Этим Избранным клан Ягуара отдаст сердце Солнечного Кота — свою главную святыню. Один раз в столетие в определенный момент Сириус совпадает с пирамидами, Древний в тот момент становится материальным, и Пятнистый Кот может убить его. Ну а если победит Древний, он восстанет из своего сна… Последствия известны.

— Отличная сказка, я такие и раньше слыхала. У всех диких племен подобные имеются.

— А ты не думала, почему? Может, дикие племена сохранили то знание, которое было утеряно в процессе цивилизации?

Я опять мысленно усмехаюсь. Надо же, как Керстин близка к истине… Да, клан Ягуара, племя мочика, его сохраняло, оставаясь на подступах к Виль-Таэну. Они точно знали, для них все вышеперечисленное не было вымыслом.

— Мы обе знаем, что это не сказка, Вика. Солнцепоклонники были всегда, культ по всей Земле возникал. Правда, кое-где весьма кровавый, как в империи инков, например. Символом Солнца считался Пятнистый Кот, у инков — Ягуар. Откуда-то они знали о солнечных пятнах, понимаешь? Именно клан Ягуара объединял разные племена, из него выходили правители и жрецы.

— И что?

— Тори, не считай других глупее себя. Что-то случилось в джунглях с вами тремя. Что?