Последняя республика - Суворов Виктор - Страница 48

А фразы в книжке такие: «Назовите селение!», «Назовите город!», «Можно ли пить?», «Выпей сначала сам!», «Где топливо?», «Сколько скота?» и т.д. и т.д.

Воображение у меня резвое. Прикинул: вот началась «великая отечественная», вот наши солдатики защищают Родину, воюют на родной земле. Вот вошли в незнакомый город, нашли в разговорнике нужную фразу и первому попавшему мужику:

— Nennen Sie die Stadt!

А тот в ответ:

— Смоленск!

А наши ему:

— Sie lugen, падла!

Или зашли в деревню где-нибудь под Оршей, зачерпнули воды ключевой и молодухе: «Trinken Sie zuerst man selbst!»

Так ведь русская и не поймет. Это только если к немецкой молодухе обратиться…

А вопросы в основном — к населению: где спрятались полицейские?

Ясно, наши солдаты имели инструкции среди пленных выделять полицейских, солдат и офицеров СС, активистов СА. Только вот проблема: отряды СА действовали только на территории Германии. Под Брестом, Смоленском или Оршей их никак оказаться не могло. И совсем уж непонятный вопрос: где спрятались члены партии? Это членов какой же партии наши солдатики вознамерились отлавливать в 1941 году?

Так вот: разговорничек пригоден был только на территории Германии, только там эту книжечку и можно было применить. Не в Пропойске же спрашивать на немецком языке, как к ратуше пройти и где спрятался бургомистр?

В книге «День „М"“ я упомянул русско-румынские разговорники, которые в начале июня 1941 года получили солдаты 9-го особого стрелкового корпуса генерал-лейтенанта П.И.Батова. А для основной массы войск заготовили „Русско-немецкий разговорник“. В русско-румынском разговорнике главное: как добраться до источников нефти. Но и в русско-немецком главный вопрос не забыт — среди возможных ответов пленных немецких солдат и офицеров есть и этот: „Там нефтяные промыслы“. В Германии, насколько я помню из школьного курса, нефтяных промыслов не найти. Такой ответ мог дать только немецкий офицер или солдат, захваченный в Румынии.

Разговорник был подписан к печати 5 июня 1941 года. Отпечатан во 2-й типографии Воениздата НКО СССР им. К. Ворошилова, Ленинград, ул. Герцена, 1.

Наша армия и все государство работали с точностью часового механизма: подписали книгу в печать 5 июня, а уже 23 июня эти книжечки были захвачены передовыми немецкими частями в Лиепае, 25 июня — в Рава-Русской, 28 июня — под Минском. Захватывали вагонами. Сгоревшими, полусгоревшими, целыми. Распространить такие книжечки (если бы Гитлер не напал) можно было в войсках так же быстро, как и газету «Красная звезда». И по тем же каналам.

И все тут было мне ясно. Только вот… Почему в Ленинграде печатали? При нашей централизации… Да и распространять из дальнего северо-западного угла великой нашей Родины несподручно… Кроется ли за этим что-то?

После выхода «Ледокола» мне крепко досталось и в России, и в Германии, и в Америке, и в Израиле, и в Британии. Но по существу никто ничего так и не возразил. Потому критики шли в обход. Потому критики иногда искали в «Ледоколе» то, чего в нем нет. И били меня за то, чего я не говорил, чего не писал, чего не думал. Например, такое построение: Суворов говорит, что Сталин был преступником, так, может, он Гитлера защищает? Так, может быть, он отрицает существование нацистских концлагерей и истребление миллионов?

С такими заявлениями выступил, например, израильский историк Габриэль Городецкий.

Я не вступал в полемику с Городецким: нет ничего хуже, чем спорить по схеме: «дурак — сам дурак!» Я знал, что найдутся объективные критики, которые укажут Городецкому и ему подобным на то, что нельзя бить автора за тот материал, о котором он даже не упоминает.

И нашлись защитники моей версии и в России, и в Польше, и в Израиле, и в Германии, и в Америке.

Израильский историк Зеев Бар-Селла дал достойную отповедь Городецкому в журнале «Окна», а в поддержку моей версии опубликовал фотокопию… русско-немецкого разговорника. Оказывается, не только у нас в академии они сохранились, не только у старых немецких солдат, но и в частных коллекциях советских граждан, а потом пересекли границы социалистического отечества… Обрадовался я, вот, мол, и еще одно подтверждение… И на том бы точку ставить. Но так уж меня воспитали: на самые мелкие закорючки внимание обращать. Прочитал все, осмотрел фотокопию до самых последних закорючек. Та же книга, тот же текст. Только вот… Только на самой последней странице — разница. В самых мелких буковках, в тех самых мелких закорючках: «Подписано к печати 29.5.41. 1-я типография Военного издательства НКО СССР им. С.К.Тимошенко, Москва, ул. Скворцова-Степанова, З».

После академии мне несколько раз такие разговорники в руки попадались, после выхода «Ледокола» в Германии бывшие немецкие солдаты и офицеры присылали. Но всегда — ленинградского издания. О существовании московского издания я не знал. А тут — вот оно. И подписано в печать на неделю раньше ленинградского.

Итак, начали печатать разговорник в Москве 29 мая 1941 года. Но требовалось их много. Очень много. И срочно. Потому через неделю, 5 июня 1941 года, подключилась ленинградская типография, а может быть, и еще какие-то.

А дата наводит на размышления.

Все без исключения историки-коммунисты признают, что Сталин готовился сокрушить Европу. Но, говорят они… в 1942 году. Возразим: в этом случае разговорничек лежал бы в сейфе генерала Биязи до 1942 года. А где-нибудь за месяц до вторжения был бы дан зеленый свет и его отпечатали бы соответствующим тиражом, набили вагоны и отправили на западные границы советским армиям вторжения. Рассылать войскам такую книжечку за год до вторжения — неосмотрительно. Для того товарищ Сталин в 1937-1938 годах товарищам начальникам головы дырявил, чтоб оставшихся к порядку приучить. Не посмел бы генерал-майор Биязи за год до вторжения сталинский план раскрывать перед миллионами исполнителей. И прямой начальник генерала Биязи начальник ГРУ генерал-лейтенант Ф.И.Голиков не позволил бы такую книжечку раньше времени массовым тиражом печатать и рассылать войскам. Не того теста был Филипп Иванович Голиков. Не зря он во время войны стал сталинским заместителем. Товарищ Сталин дураков в заместителях не держал.

А вот если вторжение готовилось на 6 июля 1941 года, то пустили книжечку в производство именно тогда, когда надо. За месяц. В аккурат.

Но в том же «грозовом июне» эти самые разговорники сжигали вагонами как ненужные в данный момент. Вместе с картами Баварии и Лотарингии.

В «Ледоколе» я привел доказательства того, что советский Генеральный штаб планировал агрессивную войну. Лубянские историки не стали спорить: да, говорят, были наступательные планы. Но, добавили они, каждый генеральный штаб на всякий случай имеет и наступательные, и оборонительные планы.

Нет, товарищи, «на всякий случай» в советских штабах были только наступательные планы. А планов обороны или контрударов «на всякий случай» не оказалось вовсе.

Просто не было карт, на которых такие планы можно было бы изобразить.