Львиная стража - Вайн Барбара - Страница 55

Его намерения изменились к середине дня. Он строил в голове различные сценарии, одноактные пьесы, в которых везет Нину по какой-то проселочной дороге и врезается в дерево, или выруливает на «Бентли» в кювет, или делает вид, будто автомобиль сломался. Возможно, Гарнет мог бы даже сделать так, чтобы машина и в самом деле сломалась. Он бы сказал ей, что сам пойдет за помощью, а она пусть сидит и ждет, что в машине ей ничего не грозит.

Ему это было не по нутру. Он считал, что у него это не получится – сказать, что ей ничего не грозит, и тут же дать сигнал тем, кто поджидает ее. Как он потом будет выглядеть в собственных глазах? Какие оправдания найдет, чтобы вернуть себе самоуважение?

Но что еще ему остается? Когда он будет менять ее, ему придется сделать это таким или подобным образом. Он может отвезти Нину в Бери или Ипсвич и потерять ее в толпе. Чем это хуже изначальной идеи? Если бы, к примеру, он оставил ее в машине на парковке в Бери и сказал, что забыл кое-что и должен вернуться в город, разве это выглядело бы по-другому? Пол все равно знал бы, что должно последовать, он заранее все подготовил бы. Если бы он сидел с Ниной и ждал, когда они придут, если бы он позволил им держать его под прицелом, пока они будут забирать ее, почему бы это выглядело по-другому?

Суть в том, что все, что они ни придумают, будет грязным, бесчестным предательством. Любит он ее, или не любит, или презирает за ее образ жизни, – все это ничего не меняет. И то, что ему приходится делать это ради своего единственного ребенка, своей дочери, тоже ничего не меняет. Сейчас Гарнет сомневался, что сможет физически совершить такое, что он сможет пойти на столь явное предательство, но не из-за своей чистоты и неподкупности, а из-за трусости, из-за того, что у него не хватит духу смотреть в лицо женщине и врать ей, просто нагло врать.

Зазвонил телефон. Пол взял трубку и почти чужим, неузнаваемым голосом сказал:

– Гарнет.

Звонил тот, с бархатным голосом, с выговором актера из шекспировской трагедии.

– Я полагаю, вы все это время размышляли над предложением, которое мы сделали вам сегодня утром.

– Да.

Он считал это само собой разумеющимся, что Пол согласится.

– Лучше всего было бы выбрать удобное место встречи, чтобы вы могли передать нам Принцессу, а мы – вернуть вам Джессику. Не на шоссе, конечно. На какой-нибудь тихой проселочной дороге. Возможно, у вас есть свои идеи, и я открыт для любых предложений; вполне вероятно, вы знаете окрестности лучше нас, к тому же вы хорошо представляете, куда бы могли вывезти Принцессу, чтобы ваша поездка не вызвала у нее подозрений.

Он говорил об этом как об обычной коммерческой сделке, как если бы партнеры назначали встречу для переговоров.

– Я не смогу этого сделать, – сказал Пол. Его голос походил на хриплый шепот, так обычно говорят после операции на горле. Он кашлянул. – Для меня абсолютно невозможно сделать то, о чем вы просите.

– Прошу прощения?

– Вы предположили, что я размышлял над предложением, которое вы сделали мне сегодня утром. Вы правы, я больше ни о чем не думал. Вы не спросили, каков будет мой ответ. Вы просто приняли как должное, что я соглашусь.

– Послушайте, Гарнет, думаю, вы знаете, какова альтернатива. Вы уже получили волосы Джессики. Уверен, вам не надо напоминать об этом. Если это не убедило вас, нам придется сделать следующий шаг.

– Вы должны придумать что-то еще.

– Нам больше ничего не нужно. Вы понимаете это, Гарнет? Я дам вам последний шанс. Последний телефонный звонок состоится сегодня в девять вечера.

Пол поднялся наверх и упаковал все личные вещи, свою одежду и одежду Джессики в чемоданы. Вещей было немного. Что бы ни случилось завтра, он больше сюда не вернется. Он это знал. Зря он связался с этими людьми, вошел в их чужой мир. Он учитель, а не телохранитель. Этот особняк в уединенном провинциальном уголке, возможно, красивый и полный покоя, – самое настоящее прибежище жестокости, здесь страшнее, чем на улицах Северного Айлингтона или в школах Холлоуэя. Зная, как здесь опасно, он не имел права селиться здесь с Джессикой.

Гарнета охватило чувство бессилия и бесполезности. Ему нечего было делать, и он ничего не мог поделать. Паника ушла, и он был абсолютно спокоен. Интересно, немного отстраненно спросил себя Пол, как долго он выстоит под натиском их угроз, как долго он будет настаивать на своем отказе.

В четыре телефон зазвонил снова. Новая угроза или новое предложение? Ни то, ни другое. Это Шейла, мама Эммы, спрашивала, как поживает Джессика. Естественно, они все решили, что она заболела. Пол сказал ей, что ничего серьезного, но на этой неделе она в школу ходить не будет, и попрощался с ней, пока она не начала задавать новые вопросы. С того места, где он стоял, фасад большого дома виден не был, но зато можно было увидеть, как через арку проезжает машина.

Вот и сейчас проехала машина. Друзья Нины уезжали. Пол подумал: «Мне достаточно сказать ей. Если я скажу ей, что меня попросили отдать ее тем людям, будет поздно, мосты будут сожжены. Как только я скажу ей, я уже не смогу обменять ее на Джессику». Наберись храбрости, сказал он себе, иди в дом и расскажи ей.

А Джессика? Есть ли у него право на потакание своему желанию быть храбрым и честным, когда дело касается Джессики? Ведь получается, что он играет жизнью дочери. Они не убьют ее. Им нет смысла убивать ее. А если они изуродуют ее? Гарнет с трудом произнес эти слова у себя в голове. То, что он применил это слово к Джессике, означало, что в нем что-то умерло, что ему никогда не быть прежним.

Почему-то, без всяких на то оснований, он верил, что обмен может состояться. Они четко выразили свою мысль. Им нужна Нина, и им не нужна Джессика. Они не убьют Джессику. Все это хорошо, но почему не убьют? Почему? Каждый день где-то без надобности умирает ребенок.

Все эти мысли крутились у него в голове. А показная храбрость, вынудившая его сказать «нет», угасала. Пол не сомневался, что не сможет повторить всего сказанного в девять, когда зазвонит телефон. А вот если бы его избавили от поиска выхода, если бы вмешался Апсоланд и, возможно, полиция, если бы Нина узнала, если бы у него была хоть какая-то поддержка или просто другая точка зрения, – вот тогда в девять, когда ему позвонили бы, он смог бы снова сказать «нет».

Ему было ясно: дальше так продолжаться не может. Чтобы сохранить жизнь Джессике и не впутывать Нину, ему остается только увиливать, а увиливание только отсрочит развязку. Пол вышел из дома и пересек двор, направляясь к двери в кухню. Коломбо открыл ее, прежде чем Гарнет взялся за ручку. Он прошел по коридору, через холл. «Я не расскажу ей, пока Апсоланд не вернется домой, – подумал он. – Начнутся крики и слезы, она придет в ужас, а я в одиночестве этого не вынесу».

Нина сидела на приоконной скамье и читала журнал, но, когда он вошел, вскочила и бросилась к нему, как будто Коломбо рядом не было.

Нина обняла его и поцеловала. Он прижал ее к себе, и в его голове сформировалась мысль, что он был бы счастлив делать так всегда, прижимать ее к себе и молчать, не обменивать, а лежать на кровати и прижимать ее, возможно, до самой старости. Вчера первым отстранился он. Сегодня – Нина. Она посмотрела на него, и Гарнет подумал: как же она красива, как очаровательна, как совершенны ее черты, насколько она безупречна. Руки у нее, как у богини, высеченной из слоновой кости.

Она расстроенно сказала:

– Пол, ты выглядишь больным.

– Я не болен.

– С тобой что-то случилось.

Это был его шанс. Он им не воспользовался. Они сели рядышком на приоконную скамью. Парк за окном напоминал пейзажи Гейнсборо[64] – неподвижный, вне времени. На лужайке коричневая птичка что-то клевала в траве длинным изогнутым клювом.

– Что это за птица?

– Это вальдшнеп, – сказала Нина. – Он и его подруга – или она и ее друг – живут в этом лесу. Милый, правда? Взгляни на его клюв.